Мишка — всеобщий любимец-медвежонок. Его кто-то из охотников нашёл в лесу, видимо, потерялся от матери либо осиротел. Был он, казалось, маленький, однако сильный и не всякий мужик мог его одолеть. Бороться Мишка любил и победы одерживал мастерски. И предлагал Максиму дед побороться с медвежонком отчасти из вредности характера, отчасти потому, что, увлечённые зрелищем, забудут мужики про дедов проигрыш. Но мужики отлично знали старого скареду, потому воспротивились:
— Не-е, старый, гони сейчас, потом, небось, улизнешь! — Чайка подступил к Евсикову вплотную. — Знаем тебя, куркуля. А насчёт Мишки потом поспоришь.
Из открытого окна коммутаторной станции пожарной части — стоял теплый август — выглянули телефонистки: чего это мужики так развеселились? Их увидел Чайка и закричал:
— Эй, Пань, ну и здоров у тебя мужик! — он подошел к окну и по-свойски стал рассказывать Павле Ермолаевой, как Максим выспорил у деда Евсикова литр водки. — Так что не жди нас рано, да и Марии моей скажи, что я, мол, припозднюсь. Эй, Маш, слышишь ли? — громыхнул он вглубь операторской, где у коммутатора в наушниках сидела его жена.
Максим и Павла до переезда в Тавду жили на Четырнадцатом участке у родителей Максима — Егора Артемьевича и Елизаветы Игнатьевны. С ними жил и младший сын Миша. Другие — Григорий, Василий — семейные и давно отделились. Оба — здоровяки и балагуры, Когда Максим привез из Шабалино в родительский дом новую жену, братья заявились поздравить его, заодно и разглядеть внимательно ту, которая смогла так скрутить их шебутного Максю, мужика-живчика. Они глядели на смущённую Павлу весело и благожелательно: женщина им понравилась. Худа, конечно, однако были бы кости, а мясо нарастёт.
В доме Дружниковых Павла оказалась неожиданно и против своей воли.
Симаков, когда Павла попросила подводу, чтобы уехать в Тавду, сообщил о том Максиму Дружникову — все знали в округе причину его ухода от жены. Председатель выписал Максиму наряд отвезти учительницу в город и посоветовал ещё раз попробовать наладить отношения с Павлой: жалел, что она уезжает — в селе учительница пришлась к месту. Но Максим не успел даже слова сказать: женщина, увидев его, упала в обморок.
Павла пришла в себя в незнакомой горнице, рядом с кроватью стояла Евдокия Воронова и Максим, в глазах которого плескался страх. О том, чтобы немедленно ехать в Тавду, не было и речи: Павла заболела, и Максим отвёз ее вместе с Витей в дом родителей. Лечил её пришедший из леса дед Артемий, прослышавший, что Максим всё-таки бросил Ефросинью, с которой прожил без малого восемь лет, и взял молодую жену — учительницу, которую дед лечил от горячки. Высокий, выше самого рослого из внуков — Григория, дед глянул пронзительными глазами на молодую женщину, казалось, в самую душу ей заглянул и прогудел басовито — Дружниковы, кроме Максима, все басили:
— Ну-ка, ну-ка… — он ласково улыбнулся. — Ты, девка, вроде, неплохая, но, баю тебе, жизнь у тебя будет нелегкая. А Максе шибко не подчиняйся. Он у нас хоть и крут характером, а отходчивый. Будет лаяться — он у нас ругатель — молчи, а делай все по-своему. Да гляжу, ты тоже характерная! Ну, чего вы насупились, как сычи? — накинулся он на сына и невестку. — Сыну счастье привалило — бабу грамотную отхватил, хоть образует его, а вы тут гундосите!
Павла вспыхнула алым маком, но на сердце стало легко и спокойно, словно ждала благословения деда Артемия на жизнь с Максимом. Напряженный, ждущий взгляд Максима встретился с её взглядом, в котором он прочел: «Да».
Егор Артемьевиич шевельнул недовольно бровями: лезет дед со своими разговорами, сраму и так натерпелись от соседей, сваты приходили разбираться. Оно, конечно, Фроська — бабёнка сварливая, жадная, да и что удивляться? Сроду в родительском доме не видывала такого богатства, какое в сундуках у неё сейчас запрятано — и мануфактура, и шкуры звериные, и деньжата у Максима водились. Когда сын сходился с Фроськой, Егор Артемьевич был против, однако жили же они столько лет, да и знал ведь Максим, кого брал, зачем так с бабой поступать — у Дружниковых испокон веку было заведено один раз жениться.
Ефросинью разнесло, конечно, словно квашню, заросла она дурным мясом при хорошей жизни. Еще бы! Максим — мужик головастый и рукастый, всё в дом нести норовил. А эта, новая, тощая, в чем только душа держится, голь перекатная да еще с дитем. Да, похоже, опять брюхата. Максим сказывал, что в ней его семя, а так ли это? Говорят, к ней мужик приезжал, баба же с одного разу понести может, оно ведь, дурное-то дело — не хитрое. А как работать по хозяйству будет? Ведь городская, сумеет ли крестьянствовать?
«Охо-хо!» — вздыхал Егор Артемьевич, но не перечил сыну: пусть поступает, как хочет. Смолчал он и на дедовы подначки.
