Впрочем, на Сталинской — так по-прежнему тавдинцы звали улицу Лесопильщиков — что ни человек — то история. Тот же Цыбулин Коля-Цыган. Откуда он взялся в Тавде, никто не знал, но что текла в нем шальная цыганская кровь, ни у кого не возникало сомнения. Был он высок, поджар, черен, как головешка, и, само собой, любвеобилен. Работал Коля всю жизнь возчиком в Райпотребсоюзе, всегда коня держал при себе, любил его, наверное, больше женщин, холил так, что рабочая его коняшка выглядела красавицей по сравнению с теми одрами, которые содержались в конюшне, расположенной как раз напротив дома Цыбулиных.
У Цыбулиных была большая семья — куча босоногих черноглазых и кудрявых (в отца) мальчишек и русоголовых девочек, похожих на мать — Екатерину, которая, как помнила ее Шурка, была всегда больной или беременной.
Рано постаревшая, тихая, изможденная Екатерина волокла на себе все домашнее хозяйство — от приготовления обеда до заготовки дров, которые жители улицы заготавливали из бревен, выброшенных в половодье на берег реки. Сам же Цыган, вернувшись с работы, обиходив своего «друга боевого», переодевался, начищал хромовые сапоги — Коля всегда ходил в сапогах — до жаркого блеска и уходил.
Один из цыганят, Ленька, ровесник Шуры, видимо, пошел в отца. Школу он бросил рано, потому что какая-то любопытная бабенка случайно заглянула в окно одной из «звезд» тридцатого барака и увидела секс-урок в самом разгаре: уличные юнцы (и Ленька среди них) проходили по очереди обучение в постели известной на всю улицу пьянчужки. Разоблаченные пацаны от стыда все побросали дневную школу.
Вообще тридцатый барак был известен не только на улице Лесопильщиков. Он был подобен чирью в одном месте у городской милиции. Пьянки, дебоши — это тридцатый барак. Барыги, воры, проститутки, сомнительные личности — это тридцатый барак. И если улица Сталина-Лесопильщиков, особенно тот конец, где жили Дружниковы, была самой что ни есть рабочей окраиной, то тридцатый барак — ее самое настоящее «горьковское дно», и что бы ни случилось в городе — ограбление, убийство — милиция первым делом устраивала «шмон» в «сталинском» тридцатом бараке. И первая «любовь» Гены тоже когда-то жила в тридцатом бараке, конечно, ей до «Соньки-золотой ручки» было далеко, но тавдинскими ворами она руководила успешно, и главному «сыскарю» города Колтошкину пришлось немало потрудиться, чтобы обезвредить воровскую шайку. Слово, данное Павле Федоровне относительно Геннадия, Колтошкин сдержал: его имя в деле шайки так и не всплыло — следователь понимал, что юноша попал в нехорошую компанию случайно. Оказавшись в тюрьме, он никогда не стал бы настоящим гражданином своей страны. Зона ломала характеры молодых беспощадно, и редко кто находил в себе силы, выйдя из тюрьмы, навсегда порвать с преступным прошлым — оно затягивало молодого человека подобно трясине, откуда невозможно вырваться.
Однако и в их округе жили умные, интеллигентные люди, которых забросила сюда судьба, правда, жили они в основном или в начале улицы неподалеку от техникума, или же на Типографской, которая отделяла улицу Лесопильщиков от реки. Одна из таких семей — Плашиновы — оказала огромное влияние на многих ребятишек с Типографской, родители которых в основном работали на «восьмом» заводе. Иван Трофимович помогал ребятам ремонтировать велосипеды и мастерить радиоприемники, Амалия Павловна выращивала перед окнами своего дома цветы, и каждый год ребята с Типографской шли в школу первого сентября с букетом цветов из ее садика.
Амалия Павловна Плашинова была немкой, в Тавде оказалась в результате депортации немцев из Поволжья. Она вышла замуж за Ивана Трофимовича, который работал механиком на заводе «семи-девять», и даже устроилась на работу в редакцию городской газеты машинисткой: редактор Николай Григорьевич Вараксин понимал, что в редакции должны работать грамотные люди. Но судьба человека очень часто зависит от неумных чиновников, именно такой встал на пути Амалии Павловны и ее сестер, который почему-то решил разбить семью. Сестер Амалии Павловны отправили в Ташкент, хотя в Тавде было немало немцев. Они жили в бревенчатых бараках-общежитиях, их поселок сразу же прозвали Немецким отрядом. После указа о репатриации многие остались в городе, приютившем их в трудное время. И вскоре возникло селение на другом берегу реки в поселке Моторфлота. Там выросли добротные дома, в них рождались дети, которые учились вместе с русскими ребятами, и никогда никто детей немцев не попрекал их национальностью. А еще в городе был Калмыцкий поселок — несколько бревенчатых бараков на Белом Яру, где поселили калмыков, высланных из родных мест в наказание за организацию восстания профашистскими элементами в период войны. Вот из калмыков в городе никто не остался: все вернулись в свои степи.
