Дорога обратно (сборник) полностью

За вычетом недолгой кавказской службы все межвоенные годы В. В. провел в нашем городе, где, как известно, преподавал географию в школе номер семь, понемногу обретая славу лучшего учителя. И только узкому, избранному кругу известно, что на каникулах, или вакациях, как любил он выражаться до самой своей смерти, каковую загодя также именовал вакацией, В. В. обязательно ездил либо в Ленинград к Плетеневу, либо к Свищову в Москву, — за Жилем, который не вылезал из своих экспедиций, он угнаться и не пытался, и если виделся с ним, то случайно: у того же Свищова, у того же Плетенева или на каком-нибудь евпаторийском или феодосийском пляже. Именно во время вакаций Плетенев свел В. В. и Розу Расуловну с малоизвестными в ту пору людьми, чьи имена кое-что значили для бывшего петербургского студента: с Мандельштамом, у которого не было зубов, потому что он любил сладкое, с красивой Ахматовой в шали, с исключительно известным в ту пору Зощенко, который любил толстушек и никогда не улыбался, — тут уж будущему биографу В. В. есть где разгуляться. Наверняка этот будущий биограф с подобающим сердечным замиранием опишет нам августовский вечер сорок шестого года, когда подвыпивший В. В. вошел в свой дом на садовой окраине и едва не задохнулся от нестерпимого жара вовсю пылающей голландской печи. Зев ее был раскрыт, отсветы пламени волнами ходили по обоям, и они трещали, отскакивая от перегретой штукатурки.

Роза Расуловна сидела, голая, на полу возле самой печи, среди вороха самодельных тетрадок, блокнотов и старых конвертов. В. В. узнал эти машинописные тетрадки с дарственными надписями, эти письма с автографами стихотворений — они летели в огонь, вспыхивали, мгновенно сгорали и не существовали больше нигде… «Неправда!» — сказала мужу Роза Расуловна, хотя он не успел, да и не смог проронить ни слова, впервые не обругала за подпитие и заверила его, что помнит все наизусть. Когда он подал голос и усомнился, она принялась читать ему по памяти. В. В. поначалу слушал молча, с одобрительным, соразмерным стиху покачиванием головы, потом и сам зашевелил губами, вторя истовому шепоту Розы Расуловны, перебивая ее, торопя, — когда же вышел весь воздух в не по сезону натопленном доме, они отперли шпингалет и распахнули окно в сад. Они стояли, осмелев и обнявшись, у окна и до самой полуночи читали вслух все, что помнили из когда-либо опубликованного, из неопубликованного никогда, из сожженного и несожженного: про глупое счастье, про перчатку с левой руки, про черную шаль, про черного человека, про дядю самых честных правил, про озеро Чад, про Брамса, про Бренту, про ветреную Гебу, про ножку, про шубу, про жеребенка, про упор насильственной земли, — они читали стихи во весь голос, гремя и кипя так, что надолго притихли обычно крикливые жители соседних домов, так громко, что яблоки в окрестных садах падали с мертвым стуком на землю.

Но это, согласно нешумной молве, было уже после войны; они год, как вернулись: Роза Расуловна — из эвакуации, а наш В. В., можно сказать, с фронтов. Он всю войну чертил карты на разных фронтах и флотах, настолько секретные, что никогда потом не был выпущен за границу, и даже в Карловы Вары Роза Расуловна ездила отдыхать без него.

Вроде бы и досадно, что такой человек, как В. В., не совершил ничего героического, не создал ничего выдающегося и даже не претерпел самых обыкновенных для своего времени испытаний — то есть, попросту говоря, не сидел, но нет никакого сомнения: будь наш В. В. героем, гением или мучеником, мы бы чтили его, как чтим и без того, мы бы преклонялись перед ним, как и без того преклоняемся, мы бы клялись его именем, но мы бы не любили его. Восхищались бы, сострадали, но не любили. Режиссеру областного драмтеатра Ивану Сметанину, изувеченному на Беломорканале так, что больно было смотреть, тоже, помнится, сострадали, восхищались его «Лесом», «Гамлетом», его «Любовью Яровой», гордились его всесоюзной славой, клялись ему в вечной любви, а все ж цедили ему при случае «паршивого интеллигента», все же убили его собаку, чтобы не гавкала под окнами по утрам. Потому что мы не в силах искренне полюбить того, на чьем месте мы не в силах себя вообразить.

Другое дело великий В. В., проживший, слава Богу, не великую — просто очень большую и достойную жизнь. На его месте мы видим себя без большого умственного усилия и при этом ни капли ему не завидуем. Да мы бы и могли быть на его месте, кабы не слепая судьба. Родись мы, как и он, в девяностом году девятнадцатого века, мы бы тоже поди были такими порядочными, такими образованными, такими интересными, мы бы тоже умели так говорить, так красиво выпивать, преподавать географию, помнить стихи, так держать спину, так нежно картавить и даже маленьким детям говорить «Вы».