Ворота съехались перед лицом Марии. Долго было тихо, Мария стала стоя засыпать, но вновь раздался гром ворот, где-то слева наверху вспыхнул прожектор, опять к Марии вышел солдатик-часовой, с ним — офицер в косом ремне, продетом под погоном, в простом ремне с кобурой, с красной повязкой на рукаве. Сказал ей: «Ну?». Мария вежливо ответила, что позарез ей нужен старшина Сочихин, так срочно нужен, что речи быть не может, чтоб ждать его до самого утра. Добавила:
— Ведь я издалека.
Помявшись, офицер кивнул:
— Иди за мной.
Она пошла за офицером. Часовой, шагая следом, дышал ей в затылок. В дежурке офицер уселся за стол, ее усадил напротив, снял фуражку, закурил, потом сказал:
— Но я не знаю никакого старшину Сочихина. Он здесь давно?
Мария подтвердила.
— А я недавно, — офицер быстро поглядел на часового, стоявшего в дверях. — Абросова ко мне.
Часовой исчез. Молчали. Офицер курил. Марию клонило в сон. Пришел Абросов, хлопнув дверью. Пытался отрапортовать:
— Товарищ капитан, ротный старшина Абросов…
— Проснись, Абросов, и скажи: Сочихина знаешь?
— Так точно, знал, — ответил старшина.
— Ах, знал, — дежурный офицер сочувственно, но и с облегчением закивал Марии. — Выходит, нету его здесь, мамаша. — Он обернулся к старшине. — Давно его перевели? Куда, не помнишь?
— Куда-куда… да никуда, — сказал угрюмо сонный старшина. — Он у нас умер прямо в части, прошлой осенью еще.
— Как! — тихонько вскрикнула Мария.
— Докладывай, Абросов: как? — испуганно потребовал дежурный офицер.
— Ну, как… — задумался Абросов; сосредоточился и доложил: — Охнул и помер.
Мария тихо разрыдалась.
— Пожалуйста, не здесь, — сказал ей строго офицер, потом спросил: — А вы ему, покойнику, кем, извините, будете?
Мария кончила рыдать, хлипнула носом и рассказала все как есть. Выслушав ее, дежурный офицер мечтательно сказал:
— Я в Пушгорах еще не побывал. Красиво там?
Мария подтвердила:
— Очень.
Абросов с уважением заметил:
— Полсотни километров с гаком ты, мать, как танк, оттопала… Догадываешься, сколько тебе осталось?
— Как не догадываться; знаю, — всхлипнула Мария, — от Острова я все знаю. Отсюда мне до дому все шестьдесят километров без малого. — Она еще раз горько всхлипнула. — Сил моих больше нету.
— Кто гуляет так, что нету сил, а кому в отпуск зимой и всю ночь дежурить, — сказал ей мрачно офицер, встал из-за стола и приказал Абросову: — Накормить. В расположении не оставлять: и на вокзале места много, а здесь вам не вокзал… Что ждете? Выполняйте, — он надел фуражку и стоял, нависнув строго над столом, пока Мария и старшина не вышли из дежурки.
Абросов вел ее почти бегом через бетонный голый плац наискосок, потом через спортивную лужайку. Их тени в слабом свете фонарей, качающихся над забором, висящих кое-где над головой, — то крались к далеким стенам казарм, складов и стенкам емкостей с горючим, то, мигом сжавшись, бились мотыльками и дрожали лужицами возле самых ног. Старшина велел ей подождать подле казармы, вошел и высвистнул дневального. Приказал ему бегом бежать до пищеблока, бегом доставить что-нибудь от ужина. — «Да не сюда, Смыкалов, а ко мне в зоосад». Смыкалов убежал, Абросов буркнул ей: «Пошли». Она покорно шла за ним, огибая углы строений и ряды машин, укрытых темным и глухим брезентом. Наконец Абросов загремел впереди замком на двери низкого сарая; в ответ ему оттуда что-то сонно задышало. Вошел; Мария вслед за ним, и сразу ей в лицо пахнуло сеном, паром и навозом.
— Доить еще не время, рано, — сказал ей гордо старшина, — а то бы я тебя и молоком парным побаловал. Чего стоишь; идем, идем, идем…
Сарай, покуда шли, казался бесконечным; коровы вдруг вставали, вздымались над перегородками, переступали ногами, дышали, провожали Марию недовольным мычанием, и старшина Абросов на ходу прикрикивал на них: «А ну, всем снова спать, вы, бегемоты!».
— У нас теперь и свиньи есть, и картошку сажаем, и капуста своя. Твой Сочихин еще успел увидеть, как все это затевалось, да жаль, попользоваться не успел… — сказал он Марии, прежде чем ввести ее в комнатенку на дальнем конце сарая, и, как ввел и свет включил, посожалел: — Так он и дослужил на одной тушенке, на картошке да перловке, а ведь мужик-то был хороший. Имел моральное право и щец со свежим мясом навернуть, и молочка, и простокваши был достоин…
Он печально махнул рукой, потом этой же рукой указал Марии на топчан, покрытый серым байковым одеялом, сам сел на табуретку возле тумбочки, под глянцевым портретом генерала в орденах.
— Красивый генерал, — кивнула на портрет Мария; глаза ее слипались, и словно из колодца или тумбочки она услышала ответ: «Это наш маршал Малиновский»; следом раздалось тревожное, надсадное мычание коров; глаза испуганно открылись, и старшина Абросов под портретом, глядя в них, сказал:
— Во, кажется, Смыкалов подоспел.
Дверь стукнула, и это точно был Смыкалов — с железной миской, накрытой мискою, в одной руке, с армейским котелком в другой.
— Ставь сюда, — Абросов указал ему на тумбочку, потом спросил: — Кого оставил за себя?
— Мирзоева.
