Сидя в долгом одиночестве за столиком чистого и бедного вюнсдорфского кафе, кореш медленно выпил третью рюмку хлебной водки и в третий раз перечитал письмо из Хнова. Полковник Живихин прозрачно и пространно намекал в своем письме на успех прошедшего полигона и одной строкой сообщал о гибели капитана Воскобоева… Кореш скомкал письмо, поманил официантку, поднял на нее полные слез глаза и настойчиво попросил:
— Согласись со мной, Магда, он не прав… Подтверди мне, он не прав! Его ж никто не винил, ему слова никто не сказал. Наоборот, жалели… И я жалел, сервиз подарил, черт бы меня побрал!
— О йа! Шорт пабра! — Магда весело закивала, погладила кореша по голове и пошла за четвертой рюмкой.
Незадолго перед ноябрьскими полковник Живихин вызвал майора Трутко к себе в казенный кабинет.
— Выглядишь плохо, небрит, — пряча глаза, сказал полковник. — Грязен, в смысле рубашка несвежая… Ты у кого живешь?
— У старухи Игнатьевой на Опаленной.
— Попроси старуху, чтоб стирала.
— Есть попросить старуху.
Живихин подошел к окну и долго всматривался в туман. Солдаты вывешивали флаги в тумане.
— Как там твой писатель? — спросил полковник.
— Мы в полемике.
— О чем спор?
— О Данте.
— Обо всем Данте?
— Не обо всем, но о главном… Зоев считает, что «Ад» гениален. «Чистилище» — еще туда-сюда, а вот «Рай» невыносимо скучен. Зоев считает, что Данте Алигьери, как и всякий другой человек, был склонен обманывать себя и других. Пытался доказать, что мечтает попасть в Рай, а на самом-то деле хотел попасть в Ад. Потому что на самом деле всякий человек стремится попасть в Ад…
— Даже так? — счел нужным удивиться Живихин.
— Это предельно просто, — сказал Трутко. — Все сущее стремится к своему предельному выражению, к совершенству. Поскольку земная жизнь — это примитивный ад, поскольку душа человека — ад в миниатюре, то вполне естественно стремление всего сущего на земле и прежде всего самого человека к подлинному, совершенному Аду. Человек жаждет Ада изо всех сил, потому и воображает его так ярко, так живо. Вот, к примеру, Данте…
Живихин перебил:
— Данте — пример интересный, но у меня есть для тебя кое-что поинтереснее.
— Что же? — заскучал Трутко.
— Твое письмо, не дошедшее до Москвы.
Живихин отошел от окна. Непослушными ключами открыл сейф, достал из него стопку папиросной бумаги, мелко исписанной простым карандашом, и с размаху бросил ее на письменный стол. Прозрачные листы разлетелись по столу легким бесшумным веером.
— Не понял, — проговорил Трутко. Губы его побелели, капризный голос дрожал.
— Все ты понял, — сказал Живихин. — Ты благодари Бога, что оставили без последствий. Направили нам, чтобы мы сами с тобой разобрались.
— Разбирайтесь, — сказал Трутко.
Живихин шумно задышал и, успокаиваясь, вновь подошел к окну. От стекла дохнуло сыростью. Флаги мокли в тумане.
— Я и пытаюсь разобраться, — сказал Живихин. — Пытаюсь и диву даюсь. Я не помню, майор, чтобы ты раньше когда-нибудь врал…
— Тут не вранье, тут другое, — глухо сказал Трутко. — Это ведь не рассказ о том, как все было на самом деле. То, что было на самом деле, лишь повод. А это как бы сочинение на тему. Летчика лишили неба, он не смог жить, вот и все… Художник, товарищ полковник, когда описывает жизнь, имеет право выбора.
— Художник — наверное, — сказал Живихин. — Ты — не имеешь права. Поэтому приказываю. Сейчас же садись и пиши, как все было на самом деле.
— Мне пока такую тему не поднять, — сказал Трутко. — Это слишком сложно.
— Правду писать просто, — сказал полковник.
Трутко опасливо подсел к углу стола, принял от Живихина авторучку и серый лист казенной бумаги.
— Что писать?
— Пиши, — сказал Живихин. — Третьего июня одна тысяча девятьсот семьдесят восьмого года капитан Воскобоев и лейтенант Маслов производили совместный полет. Диктую по складам: Маслов. Ты записал? Ну-ка, покажи… Правильно, Маслов. Дальше пиши. Капитан Воскобоев был ведущий. Маслов был ведомый. В результате несогласованных действий произошло касание плоскостей. Оба самолета упали и разрушились. Летчики катапультировались. Пиши главное: при неудачном катапультировании Маслов погиб… Дальше можно оставить, как у тебя. Капитана Воскобоева отстранили от полетов — считай, легко отделался. Мы все, конечно, ему сочувствовали, потому что было ему хреново. Не знаю, что его больше мучило, совесть или обида, но жить он не смог, тут ты прав… А если тебе нужно, чтобы было живо и ярко, как в сочинении, то можешь еще написать, что лейтенант Маслов был не женат и детей поэтому не имел. Напиши, что глаза у лейтенанта были, кажется, карие, зато волосы совсем светлые, как у блондина.
— Не буду, — сказал Трутко.
— И правильно, — согласился Живихин. — Не нужно наши беды выносить из избы. — Отобрав диктант, скомкав его и выбросив в корзину, он брезгливо поворошил пальцем папиросную бумагу на столе. — А это — забери и порви. Лучше прямо сейчас порви, прямо здесь при мне.
— И не подумаю, — без вызова, но твердо сказал Трутко.
Живихин покраснел. Вяло махнул рукой в сторону двери и вздохнул:
— Дикий ты человек, майор.
