Когда они забрались на самую верхотуру «С днем рож-день-я, ми-лый па-па!», – Эйприл единственная попала в тональность, зато Дженифер пела громче всех, а вовсю старавшийся Майкл улыбался во весь рот.
– За что простить, Эйприл?
Она осторожно шагнула к нему по ковру гостиной, в которой они были одни.
– За все. За то, как я вела себя все выходные, за то, какой я была с тех пор, как связалась с этой ужасной постановкой… Столько всего нужно рассказать! Фрэнк, у меня родилась просто замечательная идея! Послушай…
Из-за бушевавшей в голове пустоты было трудно что-либо слушать. Фрэнк казался себе чудовищем. С голодной жадностью он сожрал ужин, увенчав его семью порциями шоколадного торта, и развернул подарки, однообразно выражая восторг тем же словом, каким оценил Морин Груб: «Класс!.. Класс!..» Дети прочли вечернюю молитву и тихонько вышли из комнаты, а он позволил жене просить прощенья и, разглядывая ее, бесстрастно отмечал, что смотреть, в общем-то, не на что: старая напряженная жердь.
Хотелось выскочить из дому и в искупление своей подлости что-нибудь отчебучить – врезать кулаком по дереву или бежать и бежать, перепрыгивая через каменные ограды, пока без сил не свалишься в слякотную лужу среди зарослей ежевики. Но он лишь закрыл глаза, привлек к себе жену, в отчаянном объятье сминая ее накрахмаленный фартучек, и позволил своим рукам, которые тискали ее зад, и губам, которые шарили по ее горлу, расправиться со всеми его мучениями.
– Ты моя любимая, – постанывал Фрэнк. – Моя любимая девочка.
– Нет, погоди, слушай… Знаешь, что я делала весь день? Скучала по тебе. И я придумала замечательный… Ну, погоди же… Я тебя люблю и все такое, но послушай минутку… Я…
Поцелуй был единственным способом заткнуть ей рот и убрать ее из поля зрения, но затем пол стал опасно крениться, и они, едва не грохнувшись на журнальный столик, просеменили к сладострастной безопасности дивана.
– Милый, – задыхаясь, прошептала Эйприл. – Я ужасно тебя люблю, но, может, лучше… Нет, не останавливайся… не останавливайся…
– Лучше – что?
– Может, переберемся в спальню? Только не сердись. Давай здесь, если хочешь. Я люблю тебя.
– Да, ты права. Пойдем в спальню. – Фрэнк встал и потянул ее за собой. – Только сначала приму душ.
– Нет, не ходи в душ. Я тебя не отпущу.
– Мне надо, Эйприл.
– Зачем?
– Потому что надо, и все. – Собрав волю в кулак, Фрэнк сделал шаг и покачнулся.
– Ты нехороший, ужасно нехороший! – Эйприл цеплялась за его руку. – Подарки тебе понравились? Как галстук? Я прошла дюжину магазинов, нигде нет приличных галстуков.
– Галстук шикарный, такого у меня еще не было.
Под колючими горячими струями, превратившими Морин Груб в липучую старую кожу, избавиться от которой можно было лишь яростным намыливанием, Фрэнк решил, что во всем признается жене. Он спокойно возьмет ее за руки и скажет: «Послушай, Эйприл. Сегодня я…»
Он выключил горячую воду и оставил одну холодную, чего уже сто лет не делал. Приплясывая и задыхаясь, он все-таки досчитал до тридцати, как бывало в армии, и вышел из ванной, чувствуя себя на миллион долларов. Признаться? Ну вот еще! Какой смысл?
– Ой какой ты чистый! – В своей лучшей белой сорочке Эйприл выпорхнула из платяной ниши. – Такой чистый и умиротворенный! Иди ко мне, только сначала минутку поговорим, ладно? Смотри, что у меня!
На тумбочке стояли бутылка бренди и два стакана, но до них, как и до разговора, очередь дошла не скоро. Эйприл отстранилась лишь раз, чтобы спустить с плеч кружевные бретельки и выпустить на свободу груди, на которых соски отвердели и встали торчком еще до того, как их коснулись руки Фрэнка.
Второй раз за день любовный акт вверг его в безмолвие, и он надеялся, что теперь разговор отойдет на завтра. Что бы там ни было, это будет сказано с неестественной актерской подачей, вытерпеть которую уже не осталось сил. Хотелось лишь бестолково, виновато и радостно улыбаться в темноту, потихоньку проваливаясь в сон.
– Милый? – откуда-то издалека приплыл ее голос. – Ты ведь не спишь, правда? Так много всего накопилось, и бренди мы еще не выпили, а ты все не дашь рассказать о моем плане.
Через минуту спать уже не хотелось; Фрэнк был бы не прочь, укрывшись с ней одним одеялом и прихлебывая бренди, в лунном сумраке просто слушать ее голос. Актерствовала Эйприл или нет, но в ее нежном настроении он всегда звучал приятно. Однако приходилось вслушиваться в смысл ее слов.
Идея, выношенная за целый день грусти и любви, представляла собой досконально разработанный план, по которому осенью они «навсегда» уедут в Европу. Знает ли он, сколько у них денег? Сбережения, выручка от продажи дома и машины плюс то, что до сентября еще поднакопят, – этого хватит на полгода сносной жизни.
– Но вся прелесть в том, что мы обустроимся гораздо раньше и сможем жить там сколько захотим.
Фрэнк прокашлялся.
– Погоди, малыш. Самое главное, какую работу я сумею…
