Несмотря на то что Ребекке было всего пять, она многое помнит из нашей поездки на Бермуды. Только не китов. Она может рассказать, каков на ощупь розовый песок; рассказать о Впадине Дьявола, где прямо у тебя под ногами плавают акулы; об искусственном пруде с островком, который по форме в точности воспроизводит Бермудские острова. Она не помнит свою маму в желтом плаще, медленно движущихся, резвящихся китов, даже повторяющихся криков плавающего в глубинах кита, при которых она спрашивала: «Папочка, а почему мы не можем ему помочь?» Не помню, чтобы Джейн делилась своими впечатлениями. Когда дело касается китов, она чаще всего хранит молчание.
В нашей семье дочь — настоящий стоик. Этим я хочу сказать, что, когда я в определенных ситуациях срываюсь, Ребекка обычно все держит в себе. Наглядный пример — первый раз, когда она столкнулась со смертью (умерла ее любимая морская свинка Баттерскотч). Именно она вычистила клетку, похоронила крошечное окоченевшее тельце на заднем дворе, пока я рядом лила слезы. Она не плакала целых восемь с половиной дней, а потом я застала ее горько рыдающую в кухне, когда она мыла посуду. Казалось, что наступил конец света. Ребекка уронила блюдо на пол, и осколки керамики брызнули у ее ног подобно солнечным лучам.
— Разве ты не понимаешь, — сказала она, — каким оно было красивым?
Когда я возвращаюсь с работы домой, Ребекка сидит в гостиной. Этим летом она работает спасателем, и смена у нее заканчивается в два часа дня, поэтому ко времени моего прихода она уже дома. Она жует морковные палочки и смотрит викторину «Колесо судьбы». Дочка дает ответы раньше участников викторины. Она машет мне рукой.
— Сказка о двух городах, — произносит она, и в телевизоре раздается сигнал.
Ребекка босиком шлепает на кухню. На ней красный купальник с надписью «Спасатель» на груди и старая бейсбольная кепка. Она выглядит значительно старше своих четырнадцати с половиной лет. Откровенно говоря, некоторые считают нас сестрами. В конечном счете разве мало тридцатипятилетних женщин, которые только недавно впервые стали матерями?
— Папа дома, — предупреждает Ребекка.
— Знаю. Он сегодня с утра пытался мне дозвониться.
Мы обмениваемся взглядами.
Ребекка пожимает плечами. Она бросает взгляд поверх моего плеча — у нее такие же глаза, как у Оливера, — но не находит, на чем остановиться.
— Что ж, поступим так, как делали всегда. Пойдем в кино — он ведь все равно не любит кино, — а потом съедим по мороженому. — Она лениво открывает дверцу холодильника. — У нас и поесть нечего.
Истинная правда. У нас даже молоко закончилось.
— А может, ты хочешь как-то по-другому его отметить? Ведь это твой день рождения.
— Подумаешь, день рождения.
Неожиданно она разворачивается к двери, в проеме которой стоит Оливер.
Он переминается с ноги на ногу — чужой в собственном доме. После некоторого раздумья он тянется ко мне и целует в щеку.
— У меня неприятные новости, — улыбается он.
Каждый раз, когда я смотрю на мужа, он действует на меня одинаково: успокаивающе. Он очень красив для человека, много времени проводящего на свежем воздухе, — у него загорелая (цвета кофе с молоком) кожа, гладкая, как бархат, а не сухая и огрубевшая. У него сияющие глаза (как будто краска еще не высохла) и большие сильные руки. Когда я вижу его в дверях, то не чувствую ни страсти, ни возбуждения. Не помню, чтобы когда-нибудь испытывала эти чувства. В его присутствии мне становится уютно, как в любимых туфлях.
Я улыбаюсь ему в благодарность за это затишье перед бурей.
— Папа, не нужно ничего объяснять. Я так и знала, что ты не останешься на мой день рождения.
Оливер с улыбкой смотрит на меня, словно говоря: «Видишь? И нечего делать из мухи слона». Потом поворачивается к Ребекке и произносит:
— Прости, малышка. Но ты же понимаешь: всем будет лучше, если я уеду.
— Кому это «всем»? — Я удивляюсь, что произношу это вслух.
Оливер поворачивается ко мне. Его взгляд становится бесстрастным и невозмутимым, как будто он смотрит на незнакомого человека в метро.
Я снимаю туфли на каблуках и беру их в правую руку.
— Забудь. Ерунда.
Ребекка, возвращаясь в гостиную, касается моей руки.
— Да, все нормально, — многозначительно шепчет она.
— Я искуплю свою вину, — обещает Оливер. — Вот увидишь, какой ты получишь подарок на день рождения!
Кажется, Ребекка его не слышит. Она включает телевизор погромче и оставляет меня с мужем наедине.
— Что ты ей собрался подарить? — спрашиваю я.
— Не знаю. Что-нибудь придумаю.
Я по привычке — как всегда, когда разговариваю с Оливером, — сжимаю кулаки и поднимаюсь наверх. На первом же пролете я оборачиваюсь и вижу, что муж идет за мной. Я хочу поинтересоваться, когда он уезжает, но с губ срывается неожиданное проклятие.
— Будь ты проклят! — произношу я и совершенно при этом не шучу.
