С диким воплем я падаю в пустоту, истошно размахивая руками, пытаясь зацепиться за что-нибудь на гладких стенках желоба и не находя ничего. Я падаю и гадаю, а не купилась ли я на обман, поверив, что смогу выжить. Гнилостный запах грибов подо мной плотный, я почти в нем плыву. И меня вдруг ослепляет свет, яркий как никогда. Он отражается от чего-то… от моря, вдруг понимаю я, которое раскинулось бесконечным темно-синим покровом. Лунный свет осторожно крадется среди заостренных гребней волн, мягко скользит по желтому песку пляжа. Я смотрю на него, пока в ушах воет ветер, а туника развевается вокруг лица, и вяло пытаюсь осознать картину. А потом врезаюсь в землю.
Свист ветра сменяется гневным клекотом птиц, я кувыркаюсь, словно слетевшее с оси колесо после столкновения двух повозок. Собираю лицом и руками, спиной и грудью все, что попадается на пути. Перья, грубую ткань, липкую глину, пучки сухой травы, комья грязи, что-то вроде твердых кусочков дерева. И все это источает такую вонь, которой мне не доводилось еще никогда ощущать. Тухлое мясо, гниющее на солнце, фекалии, мокрые тряпки, пропавшая рыба. Великий дух, я даже не знаю, что там еще. Все остается загадкой, пока я наконец не скатываюсь к подножию этой горы, возвышающейся на утесе. Горы тел.
От этого кошмарного зрелища я вся съеживаюсь. Разум отказывается понимать такой размах ужаса. Сотни мертвых узников лежат у выхода из желоба пирамидой: скелеты в основании, раздутые трупы, еще сохранившие немного плоти, наверху, а над ними кружат жадные до падали стервятники, почти растащившие их по кускам.
Вот что не дало мне разбиться – меня спасли мертвые.
Меня рвет на песок, а потом, как только спазм отступает, я подрываюсь на ноги и бегу к пенящейся воде. Я больше не человек, не собрание мыслей, чувств и воспоминаний. Я нечто загубленное, брошенное на ветер. Я лишь смутно понимаю, где вообще нахожусь, но никак не могу остановиться, чтобы это выяснить. Мною движет лишь одно стремление: убраться с этого пляжа.
Море с радостью принимает меня в свои объятия. Оно зубодробительно холодно и бурлит от свирепого ветра. Я тону, глотаю воду, барахтаюсь ногами, бью по ней руками. Я вытягиваю шею, вырываясь на поверхность, кашляю. Меня швыряет и крутит неумолимое течение. Я качаюсь вверх-вниз, то и дело натыкаясь взглядом на фрагменты пляжа и зловещего монумента смерти.
– Мама! – кричу я в небо. – Баба! Помогите мне, пожалуйста! Помогите!
Им не услышать. Я кричу до тех пор, пока не перестаю слышать себя. Время тянется бесконечно. Наконец течение, смилостивившись, увлекает меня вокруг черного мыса. Появляются огни Таил-са – несколько мерцающих звезд вдалеке. Их вид что-то во мне переворачивает, возвращает на место. Я помню, что делаю. Я помню, что мне нужно сделать.
Я молочу руками и ногами изо всех сил, но едва продвигаюсь, пока из мрака моего затуманенного разума, словно дым от тлеющих углей, не выплывает образ виновника моего положения.
Таха – юноша, который поцеловал меня и попытался убить.
Мои брыкания сменяются отточенными движениями. Я взмахиваю руками, отталкиваюсь ногами, рассекаю ночное ледяное море, словно пущеная стрела, с единственной целью: спасти брата и того, кто вознамерился отнять его жизнь.
Одна эта мысль двигает меня вперед. Мое озябшее мокрое тело садится на мель на каких-то камнях. Слева – набережная, на которую обычно так легко забраться. Улица рядом, только руку протяни. Но я вымотана до предела. Прежде чем я успеваю решить, как быть, сознание меня покидает, и лишь море лижет мои босые ноги.
Когда я прихожу в себя, вокруг все еще царит глубокая ночь. Я резко выпрямляюсь и даже без особых усилий вспоминаю, где я и что происходит.
Оторвав полосу от подола туники, я обматываю окровавленную шею. Осторожно вскарабкавшись по камням на набережную, я осматриваюсь. Никто не показывается, не проходит. Словно я единственная живая душа в Таил-са. Но я знаю, что Таха где-то там. Будь я на его месте, то вернулась бы к Фариде, чтобы добраться до корабля короля и до Афира. Вопрос лишь в том, убьет он Фариду сейчас или после того, как покончит с главным заданием?
– О духи, надо спешить, – шепчу я сама себе.
Я бросаюсь во весь опор по улице. Болящие ноги шлепают по брусчатке, вода ручьями стекает с тела, оставляя брызги на камнях. Я не знаю, где я, но залив изгибается плавным полумесяцем, и если я на этом краю, то корабль Фариды должен быть на другом.
Спустя несколько минут стремительного бега я оказываюсь в оживленной части доков, где харроулендцы грузят пряности на свои корабли. Даже глухой ночью по меньшей мере дюжина стражников парами обходят окрестности и бдительно следят, чтобы никакой вор не пробрался и не украл честно награбленное добро. Я ныряю на задворки и продолжаю путь в смолянистых тенях, держась подальше от главных улиц. Шмыгая из переулка в переулок, я украдкой поглядываю на причалы и море, но не теряю ориентира.
