Лучи закатного солнца падают на его яркие глаза, превращая их в пылающие изумруды в обрамлении густых черных ресниц. При верном свете, вдруг понимаю я, они могут быть довольно обезоруживающими. Настолько, что я открыто смотрю на Таху, а он на меня, и время течет незаметно.
Когда я впервые увидела Таху в казармах, перед ним лебезила кучка Щитов. Я ждала, что он сам подойдет и церемонно представится. Я думала, это единственно верное решение, учитывая положение его отца и моей тетушки, но за два года Таха так и не сподобился. Прежде чем я сбросила его со счетов, как человека, не имеющего ни малейшего представления о том, как устроено высшее общество Калии, он сбросил со счетов меня. Прежде чем я решила, что Таха ошибался, считая, будто избрание его отца в Совет ставит его род наравне с моим, Таха решил, что я не стою его времени. Он осознал раньше меня, что я не способна постичь важность того, чего достиг его род, – что я этого даже не хотела. Но как я могу рассчитывать на уважение, когда сама не желаю его проявить?
– Прости, – говорю я тихо. – Иногда я действую, не задумываясь, как мой поступок отразится на других.
Таха вытаскивает стрелу из последнего зайца, на щеках играют желваки.
– Скажи мне кое-что. Ты действительно веришь, что твой брат не сделал ничего плохого?
Его тон другой: не напряженный, не угрожающий, а искренний, как вчера, в Первом городе, когда Таха извинился. И, словно метко пущенная стрела, он пронзает мои защиты насквозь и бьет прямиком в нежное нутро.
– Я этого не говорила. Я думаю, что Афир сам не свой, он попал под влияние чужаков и этого демона, Кайна, но я ни в коей степени не считаю его действия правильными. Иначе я бы не привязала Кайна к своему кинжалу. Не возилась бы тут с сестрой, которая упрямо отказывается меня слушать. Я хочу спасти Афира, но также и не дать ему совершить еще больше ошибок, не дать ему дальше нарушать клятву Великому духу хранить наше волшебство в тайне. – Я вздыхаю, качая головой. – Честно говоря, я думаю, что Совету не стоит отправлять в Алькибу лазутчиков, даже с целью понаблюдать. Мы не должны вмешиваться в дела чужаков и их беды. Это лишь угрожает нашей мирной жизни.
Лицо Тахи заливает легкий румянец. Все время, что я говорю, Таха водит большим пальцем по наконечнику стрелы. Взад-вперед, взад-вперед, словно раздумывая, не пустить ли кровь. А теперь он убирает стрелу в колчан.
– Я удивлен.
– Чему? – хмурюсь я.
– Хоть в чем-то мы одного мнения.
Таха кладет зайца в мешок, закидывает его на плечо и направляется обратно в лагерь. Я иду следом, размышляя, действительно ли островок взаимопонимания, который мы однажды мимолетно открыли, больше, чем мне показалось вначале.
Мы с минуту шагаем бок о бок в молчании, затем Таха вдруг начинает насвистывать мелодию.
– Ты любишь музыку? – спрашивает он меня.
– Да, – отвечаю я, сбитая с толку неожиданной темой беседы, не говоря уже о том, что Таха вообще решил ее продолжить.
– А конкретнее?
– Ну-у, – задумчиво тяну я, – мама однажды повела меня и Амиру на концерт Сабы в Калианский театр.
– Саба, – бормочет Таха, улыбаясь чему-то. – Мама напевала ее песни, когда занималась домашними делами.
Он протягивает руку к вечерней прохладе, в глазах вспыхивают золотые искры. Однако они не поглощают зелень, а скорее сливаются с ней – Таха каким-то образом удерживается на грани волшебства и обыденности. К моему изумлению, по небу пролетает крошечная синегрудая птичка-ней и приземляется на раскрытую ладонь Тахи. Он осторожно сажает малютку себе на плечо, напевая знакомую мелодию. Птичка с удовольствием устраивается и насвистывает то же самое, с изумительными трелями – и я по-прежнему узнаю самую известную песнь Сабы, «Мое сердце и моя любовь». Я не сдерживаю радостный смех, пузырек счастья так разрастается в груди, что я вот-вот оторву ногу от травы и улечу на нем прочь.
– Весьма впечатляет, но я уже согласилась, что ты лучший зверовидец из всех, мне известных. Можно не хвастаться.
– Маленький трюк, над которым я работал. – Таха одаривает меня очаровательной кривой усмешкой, затем тихо добавляет: – Подумал, что тебе может понравиться.
Я изумленно распахиваю глаза. Склоняю голову:
– Да, мне нравится, спасибо.
Таха кивает, и на этом разговор, кажется, подходит к концу. Птичка все щебечет, пока мы возвращаемся в лагерь – туда, где песня, несомненно, смолкнет и Таха снова забудет о моем существовании. Меня одолевают вопросы, они отчаянно требуют, чтобы я их задала здесь и сейчас. Я должна знать, почему Таха добр ко мне наедине, но так груб, когда кто-то рядом. Я должна знать, как он может менять тепло на холод и все еще быть собой. Я хочу знать, какой Таха на самом деле – и что он ко мне чувствует. Ненавидит из-за принадлежности к роду Бейя и поступков моего брата? Я для него не более чем развлечение в моменты скуки? Или, может, он хоть капельку ощущает ко мне то же, что и я к нему…
