Фарида безмолвно закрывает нижнюю половину лица краем платка. Кто-то выкрикивает объявление на языке Харроуленда, и толпа ревет в ответ. Высокий белокожий мужчина широкими шагами выходит на овальное поле. В кольчуге, с саблей в руке, он похож на бочонок с ногами толщиной со стволы дерева. На его фоне даже Таха кажется хрупким.
– Каковы правила? – нервно спрашиваю я.
Худощавый юноша-таилсанец лет семнадцати неуверенно встает на песок с другой стороны. Он тоже в доспехах, но явно не таких дорогих и прочных, как у первого.
– Фарида, что за…
– Побеждает тот, кто выживет, – говорит она.
По моей спине пробегает холодок. Я оглядываю море взволнованных лиц, пришлых и местных.
– Это Арена доблести, – осеняет меня. – Яма смерти.
Трубит горн, и зрители вопят в голос.
Фарида кивает на песок:
– Гладиаторами, как правило, становятся алькибанцы, но все чаще в боях учавствуют пришлые. Они всегда лучше обучены и одеты, они всегда побеждают. За боями стоят люди, которые обеспечивают гладиаторов, и многие харроулендцы зарабатывают на Яме смерти звонкую монету. Они собирают людей со всей Алькибы, подбирают на улицах, выманивают из школ и сиротских домов, с базаров и полей. Многим все равно, выиграют их гладиаторы или проиграют. Им платят за каждого человека, поставленного для боев. Торговцы, аристократы, даже чиновники привозят своих гладиаторов, обученных у лучших, облаченных в лучшие доспехи, с лучшим оружием наголо. Но не дай себя одурачить. Их гладиаторы зачастую из очень бедных семей и получают крохи от выигрышей. Через одного они, достаточно отчаявшись, выходят ни с чем и получают самое простое снаряжение. Вопиющее различие также считается частью развлечений.
– Развлечений, – глухо повторяет Амира.
Гладиаторы медленно кружат по арене. Глаза юноши широко распахнуты и не мигают, как будто веки кто-то пришил. Он в ужасе – и я вся дрожу.
– Выигрыш получает покровитель выжившего гладиатора и те, кто ставил на победителя, – объясняет Фарида. – Но есть и другие ставки: сколько промучается умирающий, пока не испустит последний вздох, например, останутся ли у него к финалу боя руки-ноги. Многие идут в гладиаторы добровольно, в надежде избежать нищеты. Но именно здесь, надеясь на искупление, они встречают свой конец.
Пришлый гладиатор взмахивает саблей. Юноша отскакивает в сторону, но самый кончик задевает плечо. Кровь струится по руке, и зрители глумятся.
К моему горлу подкатывает тошнота.
– Я не хочу на это смотреть.
Фарида с удивительной силой сжимает мою руку:
– Твой брат смотрел.
Пришлый вновь атакует. Юноша, пытаясь убежать, спотыкается. Он падает на песок и судорожно отползает в сторону, но здоровяк подступает. С громким хохотом пришлый вращает саблей так быстро, что сталь кажется почти прозрачной. Юноше удается подняться и замахнуться. Здоровяк уворачивается, задевая клинком бедро юноши. Эта рана много хуже первой. Порез глубокий, плоть расходится, словно губы в мерзком оскале, истекая кровью. У меня сжимается желудок. Я рвусь прочь из хватки Фариды, но она удерживает меня на месте.
– Харроулендцы гордятся своей цивилизованностью, но поощряют насилие против нас под видом развлечений.
Юноша отшатывается, тяжело дыша, по ноге густо течет кровь. Его противник не нападает, он стоит лицом к ревущей толпе, размахивая оружием и разжигая пыл зрителей. Пришлый играет с юношей, затягивая расправу, словно кошка с мышью. Он не убьет одним быстрым ударом. Он будет медленно резать, рана за раной, причиняя столько боли и выпуская столько крови, чтобы удовлетворить гулей в амфитеатре, но так, чтобы представление не закончилось слишком быстро.
– Я не могу смотреть!
Я выдираю руку из хватки Фариды и толкаю Амиру к лестнице.
Мы спускаемся по ступеням в туннель, перепрыгивая лужи пролитого вина. Потолок сотрясается от восторженных криков. Тошнота снова подступает к горлу, стоит мне наконец узнать металлический запах, пропитавший здесь все. Кровь.
Я выбегаю из амфитеатра и тащу Амиру за собой в переулок. Привалившись к стене, я хватаю ртом воздух, а сестра рыдает, закрыв лицо руками. Образ юноши выжжен в моем сознании. Я даже на миг представляю там, внизу, Таху, которого заманил к ужасной, безжалостной смерти господин Осгар в своей вычурной карете.
– Имани.
Развернувшись, я отталкиваю Фариду.
– Зачем ты приволокла нас сюда? – Согнувшись пополам, я прижимаю ладони ко лбу. – Нечестно. Этого юношу убивают на глазах сотен людей, и никто не остановил это безумие! Они только рады!
Фарида уводит нас дальше по переулку:
– Умножь увиденное в десятки раз, и получишь войну, в которой мы с Афиром сражались.
