В тот же момент
Сестра Глория тоже увидела флаг – эта татуировка, столь мирская по своей сути, скандально контрастировала с татуировкой агонизирующего Иисуса. Монахине, инстинктивно настроенной на осуждающий лад, показалось, что от обнаженного мальчика в пустой ванне исходит сатанинский хаос.
Хуан Диего не двигался. Он опустился на колени – его штаны намокли от воды, разлитой по полу. Вокруг него, съежившись, лежали мокрыми комочками малыши. Должно быть, в нем уже просыпался будущий писатель: Хуан Диего думал о десантниках, погибших при отвоевании Коррехидора, некоторые из них были еще совсем юнцами. Он думал о безумном обещании, которое дал доброму гринго, и испытывал трепет – так можно трепетать в четырнадцать лет от совершенно неправдоподобного видения своего будущего.
–
– Отныне и навсегда, – сказал Хуан Диего более уверенно.
Он знал, что это было обещание самому себе: то есть начиная с данного момента не упускать ничего, что было бы похоже на его будущее.
В коридоре перед классной комнатой Эдварда Боншоу на втором этаже в «Niños Perdidos» стоял бюст Девы Марии со слезой на щеке. На другой щеке Богоматери часто виднелось свекольно-красное пятно; Эсперансе оно казалось кровью – каждую неделю она вытирала его, но на следующей неделе оно опять появлялось.
– Может, это кровь, – сказала она брату Пепе.
– Не может быть, – сказал Пепе. – В «Потерянных детях» не было сообщений о случаях стигматизации.
На лестничной площадке между первым и вторым этажом стояла статуя святого Викентия де Поля[21] с двумя младенцами на руках. Эсперанса сообщила брату Пепе, что также вытерла кровь с подола плаща святого.
– Каждую неделю я вытираю ее, но она опять появляется! – сказала Эсперанса. – Должно быть, это чудотворная кровь.
– Это не может быть кровь, Эсперанса, – только и сказал Пепе.
– Что я вижу, вам неведомо, Пепе, – заявила Эсперанса, указывая на свои сверкающие глаза. – И что бы это ни было, оно оставляет пятно.
Они оба были правы. Это была не кровь, но каждую неделю на щеке Девы Марии вновь появлялось пятно. После происшествия с добрым гринго в ванной комнате детям свалки пришлось притихнуть со свекольным соком; им также пришлось сократить ночные визиты на улицу Сарагоса. Сеньор Эдуардо и брат Пепе – не говоря уже об этой ведьме сестре Глории и прочих монахинях – пристально следили за ними. И Лупе была права насчет подарков, которые мог себе позволить
Хиппи, тут не было никаких сомнений, выторговал дешевые фигурки религиозных святых в магазине Дев на Индепенденсиа, где продавались рождественские Девы Марии. Одна из них представляла собой маленький тотем – статуэтку довольно условного вида, без малейших признаков правдоподобия. Зато другая – фигура Девы Гваделупской – была в натуральную величину.
Фактически Дева Гваделупская была чуть выше Хуана Диего. Это был подарок ему. На ней был традиционный сине-зеленый покров – нечто вроде плаща или накидки. Ее пояс или что-то вроде черного чресленника в один прекрасный день породит предположение, что Дева беременна. Много лет спустя, в 1999 году, папа Иоанн Павел II объявил Богоматерь Гваделупскую покровительницей Америки и заступницей нерожденных детей. («Уж этот мне польский папа, – как впоследствии будет поносить его Хуан Диего, – и его нерожденное дело».)
Гваделупская Дева из магазина Дев не выглядела беременной – в данном варианте ей было лет пятнадцать-шестнадцать, и у нее была грудь. Титьки делали ее совсем не религиозной.
– Она сексуальная кукла! – тут же сказала Лупе.
Конечно, это было не совсем так; однако в фигуре Девы Гваделупской было что-то от сексуальной куклы, хотя Хуан Диего не мог ее раздеть и у нее не было подвижных конечностей (или обозначенных репродуктивных частей тела).
– А мне какой подарок? – спросила Лупе юношу-хиппи.
Добрый гринго спросил Лупе, простила ли она его за то, что он спал с ее матерью.
– Да, – сказала Лупе, – но мы никогда не сможем пожениться.
– Это звучит почти как приговор, – сказал хиппи, когда Хуан Диего перевел ответ Лупе.
– Покажи мне подарок, – только и сказала Лупе.
Это была статуэтка Коатликуэ, такая же уродливая, как любая копия данной богини. Хуан Диего подумал: хорошо, что уродливая статуэтка такая маленькая – она была даже меньше, чем Грязно-Белый.
