Неизвестно, что сделалось бы с фамильной гордостью князя, если бы в эту минуту не выступил его секретарь. Он подмигнул Апопокасу, и взволнованное сиятельство было под ручки уведено в палатку.
Экономические требования слуг и погонщиков выслушаны. Двенадцать дополнительных курушей в день обещаны и по новой абайе* — тоже. Но когда обещания пришлось скрепить собственной подписью на бумаге, даже секретарь позеленел от злобы.
— Успокойтесь, ваше сиятельство, — шептал он своему патрону, — как только арабы, удалились и плоты медленно двинулись дальше, — потерпите до Багдада, не показывайте виду. Дайте мне только добраться до американцев!
Точь в точь таким же шёпотом, только несравненно более симпатичным, и из самого симпатичного ротика — в мире, успокаивала на другой барке Минни Гербель встревоженного отца Арениуса.
— Вы видите, батя, нашу тактику. Чего вы волнуетесь? Работа идет, как по маслу.
— Хороша работа, дитя мое, — волновался миссионер. — Раз уж вы приобрели власть над человеческими душами, не проще ли связать наших мучителей и бежать отсюда всем вместе! Несчастные женщины спаслись бы от позорной участи, вы, дорогое дитя, и маленькая Эллида сохранили бы свою невинность, арабы вернулись бы по домам…
— Фью! — Свистнула Минни Гербель. — Если бы мы писали французский роман, батя, тогда — дело другое. А зачем же лишать наших погонщиков заработка, а нас самих — такой великолепной возможности?
— Великолепной возможности?
— Ну да, вести подпольную работу в Месопотамии,
С этими словами маленькая комсомолка затянула веселую песенку, подхваченную без слов всем «ковейтским комплектом».
Пастор Арениус умолк и повесил голову. Он делал усилия, чтобы понять эту маленькую венку. Он чувствовал себя одиноким, старым, никому не нужным, покинутым даже самим добрым богом —седовласым богом всех миссионеров и пасторов. Эта молодежь, нашла, новые законы организации людей и душевных сил. Но молодежь черства, она не знает ни жалости, ни сострадания, ни благоговения к тому, во что вложены надежда и вера тысячелетий.
Как будто поняв его мысли, маленькая Минни подобралась к нему и тронула ручкой его сморщенную руку:
— Взгляните-ка, батя, вон туда!
Палец указывал на длинные узкие плоты, несшиеся со всей силой за барками князя Гонореску. Гребцы вошли и раздирали себе волосы в припадке священных чувств. На плотах ничего не было, кроме длинного ряда тел, завороченных в ковры и циновки. — Невыносимый смрад доносился оттуда. Вот они долетели до барок, с гиканьем, шумом, пением и стонами обогнули их и понеслись еще дальше, оставив в воздухе волну отвратительного зловония.
—Мертвые тела, батя, — сказала Минни Гербель спокойно. — Их везут хоронить в священный город Кербелу, Вы ведь знаете лучше меня: шииты верят, что те, кого хоронит на священной земле, отвяжутся от всех своих грехов. А между прочим, батя, как раз теперь в этом вилайете ходит оспа. И мертвые тела повезут заразу, а в Кембеле будет эпидемия, где перемрет еще добрая тысяча. Некоторые вещи, батя, лучше хватать за бороду и драть с корнем, пока они не отравили с полмира здоровых.
Пастор Арениус поглядел вслед исчезающим плотам. Шииты гребцы пели дикие меланхолические песни, преисполненные фанатизма. А справа и слева от барок лежала мертвая земля Двуречья, полная песку, пыли, болот, солончаков, миазмов, скорпионов, зарослей и пустынь вперемежку, без единого намека на разумную волю человека и его организованный труд.
___________________________________
*А б а й я — плащ араба, его главная одежда.
Дуг Фербенкс, где ты? Вот он, настоящий Багдад, столица Гарун-аль-Рашида, мечта тысячи и одной ночи, безо всякого отношения к операторам, декораторам, павильонам, иллюзиям, фокусам оптическим и дипломатическим!
Фелуджа осталась позади. Караван ступил на пыльную землю. Вдалеке, в коричневых развалинах, меж столбов пыли и свечек минаретов, средь гомона, топота, запустения, отбросов, похожих на ярмарочные объедки, показалась столица Ирака, по всей видимости созданная арабами для арабов на арабской земле.
Бели кто в этом сомневался, его тотчас же убеждала арабская конституция, выработанная в поте лица англичанами, арабская проволока, натянутая вокруг Багдада англичанами, арабский монарх Файсал, возведенный на престол англичанами, и наконец английская армия и полиция, отстоявшая Багдад от нескольких восстаний и тому подобных недоразумений, случившихся в Ираке «по проискам Коминтерна».
Вместо двадцати четырем тысяч улиц, наполненных во времена Гарун-аль-Рашида дворцами, фонтанами и садами, можно попросту упомянуть о дворце лорда Перси
Кокса, фонтане лорда Перси Кокса, бьющем при этом не водой, а чистейшим золотом,
И отнюдь ре в руки бедняков, а в карманы нотаблей и министров арабского патриотического правительства, — и наконец о саде лорда Перси Кокса, который он не перестает городить, насаждать) и поливать на столбцах арабской патриотической газеты.
