«Все определится на месте — сроки, способы, прочее», — сказал Матвей. Он кивнул Негативу, будто спрашивая: «Ну, все ясно, дорогой мой?» И Негатив кивнул в ответ: «Все ясно».
— Матвей, я в этом деле никак не нужен? Я хотел бы, — сказал Саша, вдруг понимая, что спросить нужно было раньше — но раньше, пока они сюда шли, показалось глупым: зачем преждевременно трепыхаться.
Когда Саша заговорил, Негатив повернулся к нему и жестко воззрился в упор. Саша не реагировал, глядя на Матвея.
— В этом деле ты никак не нужен, — без эмоций ответил Матвей. — Ты нужен в другом деле. Пойдемте, выпьем, что ли, чаю? — спросил он безо всякого перерыва и куда добрее.
Они дошли, неожиданно развеселившиеся, до кофейни — по дороге Матвей начал о чем-то рассказывать, о какой-то новой проделке «союзников», и было очень забавно, Яна несколько раз засмеялась, и даже Негатив улыбался.
О том, как «союзники» расклеивали антиправительственные листовки на столбах, вставая друг другу на плечи, — получалось так высоко, что оторвать было очень трудно. И утром перепуганные менты бегали возле столбов, не зная, что предпринять. Ну не будут же они в форме друг другу на плечи вставать. Пока лестницу нашли… Ходили с этой лестницей по всей трассе… Через час только подвезли каких-то оглоедов из КПЗ — заставили их отдирать.
Сашу поначалу нехорошо задело это веселье, а потом подумал: «Наверное, так даже лучше. А что, надо было идти с понурыми лицами?..»
Матвею явно понравилось, как реагировал в беседе Негатив, и сам Негатив понравился Матвею.
О том, как Негатив показался Яне, Саша не мог догадаться. Он вдруг подумал, что ей вообще все равно и никого особенно не жалко. «Наверное, так даже лучше, — повторил он еще раз. — Действительно, так даже лучше. Она же не сестра милосердия… Может, она спит с Матвеем? — подумал Саша. Но мысль получилась странно отстраненной, бездушной. — Спит не спит — мне все равно, просто я хочу ее видеть. Гладить ее тонкие пальцы иногда… Нет, часто».
В кофейной почти никого не было, лишь один мужчина сидел к выходу спиной. Матвей внимательно посмотрел на эту спину и вроде остался доволен.
Матвей заказал на всех чаю и бутербродов. Сидели, жевали с аппетитом, а Матвей рассказывал о том, как живут «союзники» во всех концах страны.
Партийцы приживались и разводились, как бактерии, везде — в тайге, в тундре, в степи… Были совсем узкоглазые «союзники», были чернокожие, чеченцы были, евреи.
— У нас новый пресс-секретарь партии — еврей, Яша, — говорил Матвей. — Ему мама названивает все время, что-то говорит, а он отвечает, — здесь Матвей хорошо изобразил еврейскую речь, — …он отвечает: «Мама, ну какой я еврей. Если бы я был еврей — разве я сидел бы здесь?»
…Среди «союзников» имелись удивительные особи вроде капитанов дальнего плавания, бывших кришнаитов, рецидивистов, и даже один космонавт наличествовал.
Саша спросил о Костенко, о том, как движется его дело, и Матвей рассказал, что вождь злой, пишет злые письма, но не сломавшийся, строит там всех в камере, где сидит, прижился сразу, его уважают в тюрьме… «Весточки доходят не только от вождя, — сказал Матвей. — Хорошо к нему относятся блатные…»
Саша иногда думал о Костенко, пытался понять этого странного, агрессивного, очень умного человека.
Костенко — Саша заметил это давно — очень любит слово «великолепный» и слово «чудовищный». Часто их употребляет. Словно рисует — сочными мазками. Мир населен великолепными людьми или чудовищным сбродом. Чудовищная политика должна смениться великолепным, красочным государством — свободным и сильным.
Он не стесняется говорить так просто — потому что как никто другой умеет говорить сложно: если это необходимо.
Костенко написал добрый десяток отличных книг — их переводили и читали и в Европе, и в Америке, на них ссылался субкоманданте Маркос — правда, они не виделись ни разу, эти два человека, замутившие по разные стороны океана революционное гулево и варево.
…И вот, несмотря на весь свой отменный культурный багаж, признаваемый всеми, даже ненавистниками, за исключением полных идиотов, — несмотря на свои знания и свой огромный словарь, Костенко все равно имел тягу к ярким и простым словам, сразу определяющим, что есть что.
И сам он, и его характер, думал Саша о Костенко, таился где-то между этими определениями — «великолепный», «чудовищный». Великолепный человек, способный на чудовищные поступки. Да, так… Великолепная наглость Костенко и его чудовищная работоспособность. Правда, здесь слово «чудовищное» уже в переносном смысле… Но подходит.
