— Еще бы с десяток стрелков, — вздохнул лейтенант.
— И еще бы хоть один пулемет, — добавил Донцов. — Вот тогда бы…
— Оно, конечно, и миномет не плохо бы, — в тон ему продолжал Головеня.
Они посмотрели друг на друга, понимая, что желания так и останутся желаниями, и пошли на огневые.
У пулемета лежал Зубов.
— Как настроение? — спросил командир.
Зубов вскочил и четко ответил, что настроение у него самое прекрасное.
Командир и Донцов пошли дальше к скале, о чем-то разговаривая вполголоса. Зубов проводил их недобрым взглядом. Настроение! Какое у него может быть настроение в этой дурацкой обстановке? До каких пор придется торчать здесь? Нет, надо уходить. И чем скорее, тем лучше! Но как? С кем? Одному плохо в горах: чуть свернул с тропы в сторону — и пропал… Пробовал подговорить Крупенкова, вроде бы поддается, но кто его знает: не притворяется ли? Да и что Крупенков? Серость. Гор не знает. К тому же хилый, от такого не жди помощи…
Лейтенант вернулся в штаб, когда уже стемнело. Под скалой он увидел спящую Наталку: свернулась калачиком, прикрывшись шалью, и кажется совсем маленькой.
Рядом — Егорка. Поодаль отдыхают караульные. Лежа на спине и обняв винтовку, храпит Черняк.
Лейтенант опустился на охапку травы возле деда и увидел, что он не спит.
— Бодрствуете, Митрич?
— Все думаю. Плохи дела, сынок.
— Да-а, дела…
— Хлеб выдался — давно такого не было. Теперь бы убирать, да куда там! Не дает, проклятый! А что и уберут, так опять-таки сжигают: каждую ночь скирды горят. И разве одни скирды? Люди горят! Невинные погибают! Малых детей и то не щадит. А за какую вину? Спроси его, так и сам не знает… Поначалу думал, останусь в Выселках — куда старому вакуироваться. Да куда там. Звери они, вот кто! Ворвались, как бесы из преисподней: хватают, бьют, вешают. Бережную, слышь, на второй день спалили. Ну, скажем, там коммунисты были, а у нас на хуторе все ж беспартийные! Да вот и меня в подвал сажали. А за что, спрашивается? Ох, коли б не наши летчики — там бы и сгнил. Ироды, и только!
Старик раскурил трубку, наклонился к самому лицу лейтенанта, так, что тот ощутил его мягкую, как лен, бороду, и с сердцем продолжал:
— Не может того быть, чтоб мы Гитлера не здужали! Вот как перед богом клянусь — здужаем! Иначе во веки веков нам прощения не будет!
Головеня слушал, понимая, что у старика наболело, и не мешал ему. «Пусть говорит, — думал он, — пусть отведет душу».
Приподняв край палатки, Зубов посмотрел на лежащего рядом Донцова, прислушался. «Спит или притворяется?» Он уже знал, что Донцов всегда спит тихо, спокойно, не храпит, как, например, Черняк. Тому стоит «приземлиться», и сразу такой концерт задаст, что за версту слышно. Что ни делай, хоть из пушки пали — не проснется! «А этот, — он снова посмотрел на Донцова, — этот не такой. Одним глазом спит, другим мышей караулит».
— Товарищ командир, — негромко позвал Зубов.
Донцов не отозвался.
— Спит…
Все эти дни Зубов никак не мог уединиться, чтобы связаться с Хардером. Получается так, что он занимается чем угодно, только не тем, из-за чего пошел в горы. А радировать крайне необходимо. Там, наверное, уже нервничают. Особенно тот эсэсовец, штурмбанфюрер. Перед ним не оправдаешься. Как это он выразился тогда? Ах да: «Точность — благородство королей!» Будьте спокойны, Квако не подведет. Он — за благородство. Гарнизон Орлиные скалы — это же новость! Только бы самому потом смотаться…
Зубов встал и тихонько, на цыпочках, подался к скале. Но едва сделал несколько шагов, как сзади послышался кашель. Зубов обернулся.
— Ты, Петька? — спросил Крупенков.
— До ветру… Что тебе?
— Дай-ка огонька… Спичек нет, а курить — прямо уши опухли. Смотрю — топаешь…
Зубов подал зажигалку, подождал, пока Иван уляжется, и пошел к ущелью. Повернул налево и сразу, боясь потерять время, начал настраивать рацию. Радиостанция типа «Телефункен» удобна: смонтирована в небольшой пластмассовой коробочке, там же внутри и питание. Стоит выбросить антенну, нажать кнопку и — работай!
Он с полминуты выстукивал позывные, потом, затаив дыхание, стал слушать. Но ответа не было. Может, волну перепутал? Накрывшись палаткой, Зубов чиркнул зажигалкой. «Фу, черт! Так и есть — сбилась!.. Хуже нет, когда волнуешься…»
Проходит несколько минут, и вот наконец ответ: «2-14-А, 2-14-А», — звучит в ушах. Немецкий радист готов записывать. Как же передать ему о гарнизоне? Ах, вот: «В двадцати километрах…» — начал Зубов, и тут сзади опять послышался кашель. Крупенков! Что ему надо? Зубов сорвал наушники, спрятал аппарат за пазуху. А Крупенков уже рядом:
— Петька!
— Чего тебе? — как можно спокойнее отозвался Зубов.
— Табак, понимаешь, отсырел… Чего это ты так долго?
— С животом у меня…
— Так и знал, — и Крупенков почему-то рассмеялся.
Чувствуется, что он выспался и теперь хочет поболтать. А на душе у Зубова скребут кошки: «Черт его принес! Так и не смог передать сообщение!»
— Соли выпей, — советует Крупенков. — Сразу пронесет, и вся музыка!
