С любопытством поглядел на чернеющую громаду недостроенного собора. Изрядно повыше вашингтонского Капитолия. Кабинет подрядчика находился на четвертом этаже, но чтоб посмотреть на решетчатый, еще не накрытый кровлей огромный купол, пришлось задрать голову. Вечер был славный, теплый, из открытых створок пахло зрелой, опьяняющей весной.
Получив предложение не стесняться, Хохряков охотно им воспользовался. Говорил, будто никакого свидетеля рядом не было.
– Голубушка Варвара Ивановна, давайте решим наше дельце без обид. Всей запрошенной суммы я вам дать не могу. Согласитесь, что триста тысяч – это чересчур. Но двадцать пять процентиков выделю с дорогим сердцем и душевной благодарностью. Плохо ли, семьдесят пять тысяч целковиков! А записочка ваша на всякий случай у меня останется. Для гарантии. Вы ведь особа с характером. И это мое последнее слово. Хотите – сговоримся. А нет – не велите казнить.
Госпожа Шилейко задохнулась от ярости. Пошевелила побелевшими губами, повернулась с Ларцеву.
– Поговорите с ним вы.
И Адриан поговорил.
Попросил:
– Отдайте Варваре Ивановне обещанную сумму. И верните записку.
Только предварительно сшиб подрядчика с ног, подтащил к окну и спустил на ту сторону, держа за ноги.
Хохряков раскачивался над пустотой, таращился на мостовую, по-рыбьи разевал рот, длинная борода полоскалась на апрельском ветерке.
– Завтра всё будет… Клянусь… – просипел он.
– Сейчас.
– Да где ж я вам возьму триста тысяч? Ай, матушки!
Восклицание было результатом того, что Адриан слегка качнул висящего, и тот стукнулся головой о стену.
– Я вижу у вас тут большой сейф с цифровым замком, – сказал Ларцев. – Человек вроде вас всегда держит наличность и важные бумаги под рукой. Хотите повисеть-подумать? Минут на пять у меня сил хватит.
Но думать подрядчик не захотел.
– Если все сделаю, вы меня отпустите? – крикнул он.
– Наоборот. Отпущу, если не сделаете. Самоубийству никто не удивится. Подрядчики, запутавшиеся в делах, выкидываются из окна очень часто.
– Хорошо! Поднимайте! Открою! Всё отдам!
– Чтоб вы подняли крик? Нет, назовите код. Госпожа Шилейко сама возьмет что ей нужно. И поторопитесь, у меня начинают уставать руки.
– Ааа! – взвыл строитель святого храма, потому что опять стукнулся затылком о стену. – Шесть-девять-семь-семь!
Сзади лязгнула дверца.
– Огого! – пропела Варвара Ивановна.
Оглянувшись, Ларцев увидел, что на полках железного сейфа высокими стопками лежат банкноты.
– Считать некогда, – решила госпожа Шилейко. – Заберу всё. И бумаги тоже. После посмотрю, что там у него.
Сняла бархатную тальму, высыпала на нее содержимое несгораемого шкафа, завязала узел.
– Можно вынимать.
Извлеченный из окна Хохряков сполз на пол. Его не держали ноги.
– В сейфе весь мой оборотный капитал! Помилуйте, вы меня разоряете!
– Считайте это штрафом за нечестность, – молвила мстительница, с трудом перекидывая увесистую ношу через плечо.
– Грех вам, сударыня, – заплакал подрядчик. – У нас на Руси этак дела не делаются.
– Господин Ларцев американец. Я пойду, а он тут с вами полчасика посидит, чтобы вы сгоряча не наделали глупостей. – Варвара Ивановна повернулась к Адриану. – Вы не умеете развлекать даму в дороге, поэтому в Петербург возвращайтесь сами. У меня в Москве есть еще некоторые дела, для которых вы мне не понадобитесь. А послезавтра в семь вечера встретимся в том же месте. У нас будет важный разговор.
Назад в Петербург он отправился товарным поездом, на локомотиве. Железнодорожник всегда договорится со своими. Раздевшись по пояс, покидал угля в топку – не ехать же барином. Поговорил о том, о сем с бригадой. Еще и отлично выспался, удобно устроившись на куче ветоши. К гостинице подъезжал свежий и в отменном настроении, только немного пах смазкой.
Перед дверью номера Ларцев остановился. На черноватой от угольной пыли физиономии удивленно захлопали глаза.
Происходило невероятное. Изнутри доносился заливистый смех, и смеялась – ошибиться невозможно – жена.
Адриан никогда не слышал, чтобы Антонина смеялась. У них вообще была исключительно несмешливая семья, все трое жили на свете с пресерьезными лицами, причем самое суровое было у маленькой Маруси.
С некоторым испугом Ларцев тихонько открыл дверь, вошел в прихожую.
– …Французик мне говорит: «Какой вам подать десегт? После столь сытного обеда, я полагаль, ви хотель что-нибудь легкое?» – раздавался густой мужской голос – знакомый, Мишеля Питовранова. – «Подай, говорю, мне на десерт, брат мусью, жареного гуся с помм-де-террами». Он аж глаза на меня выкатил.
Снова взрыв веселья, но теперь смеялись две женщины.
Заинтригованный, Адриан посмотрел в щель.
С Питоврановым была молодая дама. Со своей превосходной зрительной памятью Ларцев сразу же ее узнал, хотя видел только один раз и очень давно. Питоврановская воспитанница. Уже не юная девица. Лицо печальное, сразу видно, что непривычное к улыбке, тем более к смеху. Но сейчас хохочет, и даже до слез.
Поразительно было, что Маруся, всегда сторонящаяся чужих, преспокойно сидит на толстом колене рассказчика и заинтересованно покачивает золотую цепочку его часов.
