Потом сердитость сменилась грустью. Питовранов стал размышлять на другую тему, затронутую в беседе. Про то, что желаешь детям добра, а в результате делаешь их несчастными.
Конечно, опасного ухажера Алешу Листвицкого тогда, шесть лет назад, он с Машей разлучил правильно. Утащил бы девочку за собой, как Ариадну Воронцову, на смертельно опасную дорогу. Однако еще вопрос что хуже: смертельная опасность или смертная тоска.
Матримониальный план, разработанный заботливым попечителем, превосходно осуществился. Маша сначала прониклась уважением к исследователю насекомых, потом симпатией, и закончилось всё тем, чем и дóлжно – свадьбой.
За годы замужества бедная Маша потускнела и потемнела. Говорят, такою делается жемчужина, если ее надолго запереть в шкатулке и никогда не вынимать. Приходя к бывшему опекуну, Марья Федоровна курила папиросу за папиросой и вяло жаловалась, что не видит в своей жизни ни радости, ни цели. Мужа интересуют только чешуекрылые, и сам он похож на какую-то мохнатую гусеницу. Говорить с ним совершенно не о чем. В доме повсюду стеклянные ящики, в них пришпиленные насекомые. Она и сама чувствует себя приколотой к картонке бабочкой.
Однажды Мишель заикнулся о детях: мол, они могут очень скрасить жизнь, придать ей смысл. Маша передернулась: «Бррр. Я боюсь, от него родится какая-нибудь сколопендра. Детей у нас не будет. Брачную ночь я вспоминаю с отвращением. Когда назавтра он снова сунулся, я закричала от ужаса. Он шарахнулся и больше никогда мне этим не докучал. Спим мы врозь. Слава богу, ему хватает энтомологии».
«Эжен ошибается, – мрачно думал Питовранов, переезжая на извозчике через Неву по Плашкоутному мосту. – Я – сила, которая хотела блага, а совершила зло».
Ехать было неблизко, на дальний край Васильевского острова. Там, за Смоленским кладбищем, в слободе совершенно сельского вида, Питовранов, повернувшись, внимательно оглядел одну из изб. Шторка на угловом окне была перекручена, внутри мерцал теплый свет. Значит, можно.
Седок велел остановить за поворотом. Дождался, чтобы сани отъехали, и только потом вернулся к бревенчатому дому. Открыл калитку, без ошибки нащупав в темноте щеколду. Поднялся на крылечко, трижды звякнул дверным кольцом. Вошел.
Под низкой притолокой привычно нагнулся.
– Это я.
У керосиновой лампы сидела совсем молодая девушка с прекрасными густыми волосами, затянутыми на затылке небрежным узлом. Она занималась странным делом: окунала кисточку в блюдце и потом аккуратно проводила ею по исписанному листу. Буквы сразу исчезали.
– Сейчас, – сказала девушка, не поднимая головы. – Еще минута, и закончу.
Питовранов мешать не стал. Разделся, сел на лавку, закурил.
Барышня (а это несмотря на простой сарафан, какие носят работницы, несомненно была барышня) довела листок до идеальной белизны, полюбовалась результатом, подула на бумагу и лишь после этого обернулась с премилой, ясной улыбкой.
– Здравствуйте, Михаил Гаврилович.
– Здравствуйте, графинюшка, – поздоровался тогда и Питовранов. – Только что был у ваших. И снова скажу вам: нельзя так казнить отца с матерью. Ей-богу, сердце разрывается. Дали бы вы им весточку.
Лицо девушки окаменело.
– У революционера нет семьи. Семья – уязвимый участок. Слабость. И сколько раз просить: не называйте меня «графиней», даже в шутку.
– Вашему брату очень плохо. Мучается от страшных болей, – продолжил Мишель.
Юное лицо дернулось и снова затвердело.
– Викентий совершил ошибку и платит за нее. Сражаться против чужой тирании, когда дома своя собственная, глупость и ребячество.
«Ей всего девятнадцать лет, возраст максимализма», – сказал себе Михаил Гаврилович и не стал больше мучить Ариадну.
– Где Алексей?
– Глаголев, – поправила она. – Не надо называть его настоящим именем даже наедине. «Катехизис конспирации», правило номер восемнадцать.
В Исполнительном Комитете у всех были клички, которые соответствовали занимаемому положению. По буквам алфавита. Первый именовался Азов, второй – Букин, третий – Ведин, четвертый – Глаголев и так далее. Когда менялась позиция – вследствие смерти или ареста, – то же имя получал другой человек. Потому что Организация – негаснущий костер, а люди в нем – хворост. Одна ветка превратится в пепел, ее заменит другая.
– Глаголев обещал сегодня вернуться рано, в девять, а сейчас уже семь минут двенадцатого. На него непохоже…
Голос сорвался. Чтобы скрыть это, она закашлялась.
– Как насчет уязвимого участка? – не удержался от сарказма Питовранов. – Разве революционер может любить другого революционера и волноваться, когда тот задерживается?
Был уверен, что она ответит: «Я волнуюсь не за любимого, а за боевого товарища», но Ариадна опустила голову.
– Вы абсолютно правы. Любовь к Але… к Глаголеву – моя слабость. И этой тяжести мне более чем достаточно. Я и ее-то еле тащу… Если я стану еще тревожиться за семью, у меня, боюсь…
Не договорила. Мишелю стало ее невыносимо жалко.
Это была поразительная история. И притом не столь уж редкая в современной России.
