Ромул — беглый раб, солдат разбитого в жестокой битве войска, незаконнорожденный сын знатного римлянина. Путь юноши в Рим, город его мечты, долог и полон смертельных опасностей. Волею судьбы он попадает в Александрию, где, обласканный Цезарем, становится его фанатичным приверженцем. Фабиола — сестра-близнец Ромула, сначала рабыня, вынужденная услаждать своим телом богатых, потом любовница Брута, по его воле получившая свободу. Рим для нее — это город, где она лелеет планы мести, город, где она должна соединиться с братом и претворить свои планы в реальность, город, где должно свершиться то, что она задумала: убийство Цезаря. Средиземноморье, 40-е годы до нашей эры. Эпоха великих битв, великих страстей и великого передела мира. История, увиденная без прикрас через увеличительное стекло времени.
Кирану и Хелен Кейн, моим замечательным родителям, с любовью и благодарностью
— Скорее, будьте вы прокляты! — рычал оптион [1], лупя легионеров по спинам развернутым плашмя мечом. — Цезарь ждет!
Подгонять, впрочем, и не требовалось. Десять воинов, высланных в ночной дозор на Гептастадион — узкую рукотворную дамбу, которая соединяла пристани с островом посередине гавани, — были теперь окружены водой и отрезаны от всех. Добра такая позиция никак не сулила.
Желтый свет Фароса, огромного александрийского маяка, терялся в пламени горящих у причала кораблей. Пущенный людьми Цезаря огонь мгновенно охватил суда и перекинулся на береговые постройки и здания библиотеки, от зарева стало светло, как днем. Многотысячная египетская армия, в которую успели влиться оттесненные было отряды, готовилась атаковать войско Цезаря, замершее в сотне шагов от Гептастадиона — естественного защитного рубежа.
Ромул с Тарквинием пустились бегом вместе с легионерами: если египетские полчища обрушатся на римлян — всем грозит гибель, и даже отбросить первую атаку не значит выжить. Египтяне превосходят их числом, весь город кишит врагами, и надежного пути к отступлению нет: дамба ведет к одинокому острову. Вся надежда на римские корабли, хотя забраться на них под натиском подступающего противника — задача не из легких.
Нахмурившись, Ромул с тоской взглянул на только что отчалившую трирему — она направлялась к выходу из западной гавани, неся на борту Фабиолу, его сестру-близнеца. После девяти лет разлуки им довелось увидеться лишь на миг; Фабиола уплывала, ища спасения от опасности. Ромул, бессильный ее остановить, все же не чувствовал горечи и радовался тому, что она жива и ей ничто не грозит. Он надеялся, что Митра донес до нее последний выкрик — «Двадцать восьмой легион!» — и что сестра, о которой он так долго возносил молитвы богам, сумеет его отыскать.
Однако теперь — как и частенько прежде — юноше предстояло биться за свою жизнь.
Насильно завербованные в легион, они с Тарквинием стали частью Цезарева войска под Александрией — войска, которому сейчас грозил близкий разгром. Впрочем, даже в такой опасности Ромулу было чем утешаться: если Элизия не миновать, он войдет в него не рабом, не гладиатором, не наемником и не пленным.
Юноша расправил плечи. Ну уж нет. Он теперь римский легионер, хозяин своей судьбы, и Тарквиний ему не указчик. Всего час назад светловолосый друг поведал ему, что в убийстве, заставившем Ромула бежать из Рима, повинен он, Тарквиний. Ромула до сих пор трясло; от одуряющего водоворота, в котором бурлили неверие, горечь и гнев, кружилась голова — однако сейчас было не время думать о прошлом.
Запыхавшиеся легионеры его отряда уже вливались в задние шеренги римского войска, выстроенного всего в шесть рядов; совсем близко слышались командные окрики, бряцание оружия и вопли раненых. Оптион о чем-то советовался с ближайшим командиром, явно нервничающим тессерарием, — помимо шлема с поперечным гребнем и чешуйчатого панциря, как у оптиона, того отличал длинный жезл, которым он удерживал легионеров в строю. Пока он с такими же низшими командирами оставался сзади и следил, чтобы никто не обратился в бегство, центурионы держались ближе к передним рядам: в отчаянных битвах, подобных нынешней, выслужившиеся из солдат ветераны укрепляли решимость всего легиона.
Чуть погодя оптион повернулся к своим:
— Наша когорта — здесь.
— Вот счастье-то, — буркнул кто-то из солдат. — Ровнехонько в середине строя.
Оптион, словно в знак подтверждения, хмуро усмехнулся — основные потери и впрямь придутся на эту часть войска.
— До сих пор вам везло, скажите спасибо, — отрезал он. — Вливаемся в центурию! Строиться в две шеренги!
Легионеры с ропотом подчинились.
Ромул, Тарквиний и четверо их товарищей оказались в переднем из двух рядов — обычная судьба новобранцев. Ромул, чуть ли не самый высокий в войске, оглядел местность: поверх конских хвостов, украшающих круглые бронзовые шлемы, в воздухе мелькали вознесенные к небу штандарты центурий, над правым флангом парил серебряный орел — знак легиона, призванный поднимать боевой дух. При виде этого римского символа, к которому юноша успел проникнуться любовью, сердце забилось сильнее: орел, как ничто другое, помогал Ромулу помнить, что он римлянин. Величественной и гордой птице, парящей в выси, не было дела до сословий — на поле битвы ценились лишь смелость и боевая отвага.
Дальше, за орлом, колыхалось море оскаленных лиц и сияющего оружия, гигантскими волнами подступающее к легионам.
— У них в руках скутумы! — в замешательстве воскликнул Ромул. — На нас идут римляне?
— Бывшие, — бросил сосед слева. — Переметнулись к местным.
— Значит, люди Габиния, — предположил Тарквиний.