– С некоторыми вот не бывает, – зло, с досадой сказал Костя, а потом снова удивился и уточнил: – Ты так на это смотришь?
– Я так на это смотрю, – подтвердил Алексей.
– А любовь? – несколько вкрадчиво напомнил Костя.
Алексей, как бы спохватившись, согласно покивал.
– Ну тогда платок ей купи, – и он указал на индуса, державшего в руках ворох разноцветных шелковых платков, похожих на хвост жар-птицы.
Костя посмотрел на платки с презрением, а Алексей, напротив, не удержался и пропустил через пальцы какой-то оранжевый невесомый отрезок нежнейшей ткани.
Кира затаилась, и он тоже не напоминал о себе, но обоими владела пока еще нечеткая мысль, что это всего лишь затишье перед бурей, дань приличиям, что просто так все это уже закончиться не может, что неумолимое, неизбежное сближение уже началось, и по каким-то сложно объяснимым, однако же необходимым причинам сейчас нужно вести себя именно так, ничего не торопить, ибо время само знает приличный всему час, и он уже никак не обойдет их, а им не миновать его.
Алексей сидел у себя на кухне и наблюдал за облаками. Высоко-высоко самолет, словно сияющая игла, тащившая за собой толстую пушистую мохеровую нить инверсионного следа, прошивал их скопления, а потом снова показывался в оперативном просторе и полз по этой голубизне куда-то за тридевять земель, и Алексей держал его в поле зрения до последнего. Решение не возвращаться больше в Эдинбург, точнее, вернуться только для того, чтобы сдать лабораторию, видимо, зрело в нем давно, но только сейчас облеклось в виде отчетливой, осязаемой мысли, и он разглядывал ее, поворачивая так и сяк, как сложное насекомое, насаженное на иглу. Сегодня он поймал себя на том, что как будто уже примеривается к жизни здесь. Когда в 2000 году он уезжал из страны, он просто спасал физически себя и свою мать, и, конечно, тогда и мысли у него не могло возникнуть, что он может остаться за границей навсегда, даже ради работы. Но годы и привычка сделали свое дело: теперь противоположная мысль, мысль о возвращении, вызывала вполне понятные сомнения. Он постоянно думал о матери, понимал, как ей одиноко, и вот теперь к его сомнениям прибавилось новое обстоятельство, и оно начинало значить больше прочих.
Его открытия прервал телефонный звонок. Звонила Катя.
– На дачу поедем? Папа по тебе соскучился.
– Нет, наверное, – неуверенно ответил Алексей.
– А что такое?
– Влюбился, – помедлив, признался Алексей.
– Так это же прекрасно! – воскликнула Катя, и от ее излишней веселости, причину которой ему отчасти объяснил вчера Костя Ренников, ему сделалось неудобно.
– Лежу в темноте и мечтаю, – все же сказал он, тут же ощутив в ней такую же сообщницу, какую Костя имел основания видеть в безымянной супруге Виталия.
– Как в шестнадцать лет? Ну-у, я завидую тебе… – Потом подумала и поправилась: – Нет, я тебе не завидую.
Алексей хотел спросить почему, но не успел, потому что Катя сама показала, где примерно нужно искать ответ.
– Понятно, – вздохнула она. – Сколько тебе лет, мальчик?
– Об этом и думаю, – вздохнул Алексей еще грустней. – Ты вспомни, когда нам было по двадцать четыре года. Для нас сорокалетних просто не существовало.
– А ей двадцать четыре года? – заинтересовалась Катя. – Хм, изящная разница.
– Предполагает, что я должен быть обеспечен? Так я вроде обеспечен.
– Да, – несколько подумав, согласилась Катя. – Так в чем проблема?
– Проблема в том, что, похоже, любовь моя имеет тенденцию быть безответной.
– Кто-то сказал, не помню, что безответной любви не бывает.
– Как это?
– Имеется в виду, что процесс этот взаимообразный, иначе ты бы просто ничего не почувствовал.
Алексей попрощался с Катей и стал обдумывать это сомнительное утешение, когда позвонил Антон.
– Что, притомила, что ли, королева клаудвочеров? – жизнерадостно поинтересовался он.
– Притомила, – честно ответил Алексей.
– Дае-ешь. А зачем она тебе, когда с тобой такие женщины по лесам бродят?
– Это было деловое свидание, – пояснил Алексей таким тоном, что несколько секунд Антон на том конце связи собирался с мыслями, что же на это сказать.
– Хочешь, доставлю ее пред твои ясные очи. На аркане приволоку, – рассмеялся он, но дипломатично не уточнил, кого именно.
– Да сиди уж, – сказал Алексей с досадой и подумал, что любовь – это как болото: чем больше дергаешься, тем глубже проваливаешься и прочней застреваешь. К тому же ни Кате, ни Антону он не проговорился, кто именно поверг его в подобное расслабленное состояние, так что выводы они делали самостоятельно.
– Слушай, – сказал он Антону, – тебе бабы не говорят, что ты инфантильный?
– Любимая тема у них, – усмехнулся Антон самодовольно.
– А меняться не собираешься?
Антон подумал.
– Не могу, – сказал он наконец. – Я – представитель нашего детства в современности.
