— Я делала ЭКО. Не первый раз, это была третья попытка, до этого эмбрионы не приживались. Беременность сложная, на гормонах, грипп тяжёлый очень перенесла в первом триместре. Потом почки. Тянули беременность как могли. Но на двадцать седьмой неделе началось отделение плаценты. С кровотечением поступила в стационар, где в срочном порядке сделали кесарево сечение. На третий день у ребёнка было сильнейшее кровоизлияние в мозг. Ну, и как результат — окклюзионная гидроцефалия. Мозга практически нет, совсем чуть в лобной части, ствол не задет, поэтому и жив. Врачи говорили, что кесарево не при чём, что мозг изначально развивался неправильно. Из роддома перевели в стационар. Выписали из больницы в четыре месяца домой, умирать. Мы с мужем куда только не обращались, и в Москву, и в Питер, но оперировать никто не брался. Нам предлагали отказаться от сына, но я не смогла. Мы сами ездили не один раз на консультацию, говорили как многим: откажитесь, рожайте нового, в операции нет никакого смысла, так как нечего восстанавливать. Так дожили до четырёх лет и четырёх месяцев. Данилка не сидит, сам не ест, даже с ложечки, кормимся через зонд. Да это не одна проблема. Памперсы, рвота, нарушение сна. С декабря прошлого года, начались судороги. Снимаем финолепсином и депакином, принимаем трамал уже три года и он уже не помогает. Ребёнок жутко мучается. Созванивалась недавно снова с нейрохирургами, советуют переходить на наркотики. Такие дети вообще не живут, мне все так говорят. А мой Данечка живёт. Доктор, я ведь люблю его. Наркотики нам не выписывают амбулаторно, говорят — не положено. А как же мы дальше-то будем?
Она забыла, что наркотики больше не нужны, некому их давать.
— Валя, муж сейчас где?
— На работе.
— Давайте вместе с вами ему позвоним и всё сообщим. Валя, вы молодая женщина, попробуйте ещё раз забеременеть или усыновите ребёнка. Вы хорошая мать, вы достойны счастья.
Она смотрела на него с надеждой. Кажется, поверила.
Вызвали перевозку, на которой труп ребёнка отправили в морг.
Володя отчитал участкового, когда тот провожал их с Таней до машины.
Зачем эти дополнительные муки для матери, что даст вскрытие? По снимкам и томограммам и так ясно, что жил мальчик только на энтузиазме родителей.
Вернулись в бюро молча, Татьяна утирала слёзы. Доложили Семёнычу. Он просил произвести вскрытие как можно скорее, чтобы родители успели попрощаться.
Тело выдали через несколько часов. Пришлось ещё с отцом разговаривать, объяснять.
А думы крутились вокруг несправедливости жизни. Вот приличным, здоровым родителям не везёт насколько, а другие нормальных, хороших детишек бросают за ненадобностью.
Часть 9
— Как там у вас Таня? — Оксана варила кофе.
— Таня? Да ничего, старается.
— Она тебе нравится?
— Да.
— Спасибо, что ответил честно. Что теперь будет, Вова?
— Не понял, в смысле — что теперь будет? Ты этот вопрос к чему задала?
— Что будет с нами? С детьми?
— Опять ничего не понял. Ксю, что с детьми? Вчера были здоровы. Сегодня спят ещё. Что ты дёргаешься?
— Ты правда не понял?
— Нет. Мать звонила?
— Вова, ты прикидываешься? Какая мать? Я задала вопрос про Таню. Ты говоришь о ней всё больше и больше. С улыбкой говоришь.
— И что? Мы работаем вместе. Она у меня учится. Хорошая девочка, жалко, что беременная.
— В смысле — жалко?
— Ну жалко, что молодая и всё не путём. Вот что жалко.
— Вова, а у нас путём?
— Ксю. Прекращай говорить загадками. Что у нас случилось?
— Таня у нас случилась. Теперь ты нас бросишь, уйдёшь к ней.
— Погоди, ты ревнуешь?
— Да, конечно, ревную! Вова, как мне не ревновать?
— Я же повода не давал. Или давал?
— А Таня?
— Ксю, ты за кого меня принимаешь? Вот насмешила-то. Надеюсь, к трупам у тебя ревность не возникала? Господи, Ксюша, ты ещё и плачешь?
Он подошёл и обнял её, прижал к себе. Кофе сбежал на плиту, а она рыдала ему в рубашку. Володя гладил её волосы, целовал в макушку.
— Ксю, ну перестань. Дурочка ты моя маленькая. Ну что ты, глупенькая. Куда я от вас, мы ж с тобой навсегда. Ксюш, ты устала, я понимаю. Ты о матери своей переживаешь. Я понимаю всё. Но что есть, того не вернёшь. Я не знаю, имеет ли тот погибший человек отношение к твоему отчиму, или это совпадение, но у него рыльце в пушку по-любому. Чем дальше они от нас, тем лучше. Хоть пусть совсем в своём Лондоне остаются. Ксю, не плачь.
— А ты нас не бросишь?
— Дурочка. Но, заметь, любимая.
— Любимая?
— А то!
— Мам, пап, а что так воняет? — босой Олежка притопал на кухню.
— Кофе сбежал, — ответил Володя. — Сын, а сын, ты мать не обижаешь?
— Нет, папа, ты что! — Олежка смешно округлил голубые глаза. — Вы тут целовались просто, а ты засмущался, что я увидел. Да? Так ты не смущайся, я только за кормом для Машки. И уйду, целуйтесь дальше.
Оксана потрепала сына по голове.
— Вов, а кошка в лоток ходит и обрастать начала. Кажется, она длинношёрстной будет. А носится по дому,— жуть, чуть бабулю с ног не сбила.
— Что обрастать начала, я видел, симпатичная.
— Да ну, страшная, как из ада. И цвета яркие такие.
— К ней тоже ревнуешь?
— А если?
— Всё, Ксю, я пошёл. Не дури, ладно?
— Рубашку смени, я эту заплакала.
