Убаюканный музыкой, я уже начинал засыпать, положив подбородок на грудь, когда вдруг почувствовал чье-то присутствие. Я открыл глаза и увидел девушку своего возраста, может, чуть постарше. Ее светлые волосы ниспадали вплоть до изгиба бедер. Вырез белого, почти прозрачного платья с оборками приоткрывал высокую грудь. Девушка смотрела на меня очень доброжелательно. Я поздоровался: незнакомка показалась мне удивительно красивой. Я уже почти преодолел ярость, посеянную во мне матерью, но еще не до конца. Спокойствие – для меня состояние редкое.
– Ты путешествуешь?
Она присела на край скамейки и отвела от меня глаза.
– Напротив. Я ищу место, где смогу угнездиться надолго.
– Ты воевал во Вьетнаме?
– Нет, меня не взяли. Я слишком большого для них размера.
Она покачала головой.
– Так было предначертано.
– Что было предначертано?
– С самого твоего рождения было предначертано, что ты не поедешь умирать во Вьетнам. Ты гигантская мишень. Тем лучше. У тебя хорошая карма. У меня брат во Вьетнаме. Я животом чувствую: он оттуда не вернется. Поэтому я скитаюсь. Я из Сакраменто[51]. Но я не хочу быть там в тот день, когда полицейские позвонят в дверь и сообщат о смерти брата. Я надеялась, он дезертирует. Он отказался. Я состою в сообществе, которое формируется благодаря новым знакомствам и встречам. Нас уже человек пятнадцать. Если хочешь, присоединяйся.
– Что за сообщество?
– Мы хотим жить в соответствии со своими принципами, уничтожив блага и собственность.
Я спросил:
– Вы что – коммунисты?
– О нет! Ничего подобного. То есть… я не совсем понимаю, кто такие коммунисты. Мы пойдем дальше, на север, будем заниматься сельским хозяйством и питаться дарами земли. Все наши блага будут общими, а любовь – свободной…
– Свободной?
– Да… Надо покончить с собственностью: моя земля, моя жена, моя собака, мой телевизор. Наши дети тоже будут принадлежать сообществу. Никогда еще в истории человечества никто не любил детей так, как мы. У детей больше не будет психологических проблем, они не будут друг с другом соперничать, воевать. Мы создадим новый мир – без войн, мир любви, мир, глубоко отличный от мира наших родителей, мир, в котором материальные ценности не представляют интереса. Мы будем наслаждаться природой и гармонией.
Она вздохнула и спросила:
– Хочешь переспать?
Если бы в этот момент меня сбил грузовик, я бы удивился меньше.
– Не волнуйся, никто не увидит. Для хиппи нет такого понятия, как похоть. Мы удовлетворяем естественные потребности, столь же естественные, как есть или спать… Ты хочешь?
Она встала, задрала юбку и села на меня верхом. Я оттолкнул ее – не сильно, но решительно. Она поняла, что настаивать в данном случае – большая ошибка.
– Ты не готов к жизни в лучшем мире. Я понимаю тебя, брат мой. Но если все-таки захочешь к нам присоединиться, мы здесь еще два дня – подрабатываем, копим деньги, чтобы уехать. Мы отправимся в Маунт-Шасту, на север: знаешь эти места?
Разумеется, я знал, однако не ответил.
– Если захочешь попасть в лучший мир – добро пожаловать. Как тебя зовут?
– Эл.
– Я Лизбет.
Глупо отпускать такую девушку лишь по той причине, что не знаешь, как с ней быть… Она помахала мне рукой, прежде чем исчезнуть в темноте.
На следующий день, отправляясь на поиски работы, я заметил ее в спальном мешке между двумя грязными уродами. Мысль о том, что она спала с ними по очереди или вместе, вызвала у меня тошноту. Я с удовольствием избил бы их ногами. Почему-то мне казалось, что свободная любовь – мужская идея. Впрочем, это волновало меня меньше, чем тот факт, что я приду устраиваться на работу небритым.
Я спустился к центру города. Спина после ночи на скамейке страшно болела. На последние доллары, выклянченные у матери накануне вечером, я выпил кофе и съел три плюшки. С океана дул приятный ветерок. Я чувствовал себя хорошо и боялся лишиться этого чувства. Мне необходимо было найти работу до вечера, чтобы не пришлось возвращаться к матери. Пока погода позволяла, я мог спать в парке, но, помимо сна, организм требовал еды, и крохами я довольствоваться не мог.
Начальник первой автозаправки, куда я заглянул, к сожалению, не предложил мне работы. Начальник второй отсутствовал, а мне не хотелось его ждать. С начальником третьей, «Тексако», повезло: маленький толстенький итальянец больше напоминал хозяина пиццерии, но внешность, как известно, ничего не значит. Фиксированной зарплаты он не обещал, но чаевые за заправку, мытье окон, смену колес и тому подобное – пожалуйста. Итальянец считал, что я заработаю больше, чем себе представляю. К счастью, мой предшественник как раз недавно удрал с одной своей клиенткой, сорокалетней дамой на «Кадиллаке» последней модели. Джаннини полагал, что дамочка побалует малыша, но недолго, хотя он, судя по всему, славный парень.
