— Я виню во всем себя, — сказал он. — Я не дал тебе возможности понять, что ты делаешь.
Она внезапно повернулась, чтобы посмотреть на него. Лицо ее перекосилось от страха. Она потянулась и схватила его руку, крепко сжав ее.
— О чем ты говоришь? — спросила она. — Скажи мне!
Он медлил, подыскивая слова:
— Разные вещи — быть женой принца или женщиной принца.
Она подвинулась и посмотрела ему в лицо:
— Что ты говоришь? Ты что, хочешь привести какую-нибудь другую женщину на мое место? Я убью тебя и ее, Джошуа, клянусь моим кланом.
Он мягко засмеялся, хотя в это мгновение она выглядела вполне способной осуществить свою угрозу.
— Нет, я не это имел в виду, вовсе нет. — Он посмотрел на нее, и улыбка его погасла. — Пожалуйста, никогда не думай ни о чем таком, моя леди. — Он снова взял ее за руку. — Я хотел только сказать, что, став женой принца, ты стала не такой, как другие женщины, и наш ребенок будет не таким, как другие дети.
— И что? — Она еще не успокоилась, страх еще не ушел.
— Я не могу допустить, чтобы что-нибудь случилось с тобой или с ребенком. Если я погибну, жизнь, которую ты носишь в себе, может стать единственным связующим звеном с прежним миром.
— Что это значит?
— Это значит, что наш ребенок должен жить. Если мы проиграем, если Фенгбальд победит нас или если даже мы выиграем эту битву, но я умру, в один прекрасный день наш ребенок должен будет отомстить за нас. — Он потер подбородок. — Нет, я не это хотел сказать. Это гораздо важнее, чем отмщение. Наш ребенок может быть последним лучом света, противостоящим вековой тьме. Мы не знаем, вернется ли к нам Мириамель и даже жива ли она. Если она погибла, сын или дочь принца, внук Престера Джона, поднимет единственное знамя, которое может повести за собой сопротивляющихся Элиасу и его дьявольскому союзнику.
Воршева облегченно вздохнула:
— Я сказала тебе, что мы, женщины тритингов, рожаем сильных детей. Тебе не о чем беспокоиться. Ты еще сможешь гордиться нашим ребенком. И мы победим сейчас, Джошуа, ты сильнее, чем думаешь. — Она придвинулась к нему. — Ты напрасно терзаешь себя.
Он вздохнул:
— Я молюсь, чтобы ты оказалась права. Узирис и его милость, есть ли на свете что-нибудь хуже власти? Как бы я хотел просто встать и уйти.
— Ты не сделаешь этого. Мой муж не трус. — Она приподнялась и, словно бы удостоверясь, что рядом с ней не самозванец, снова легла.
— Нет. Ты права. Таков мой жребий, мое испытание… и, может быть, мое древо, а каждый гвоздь тверд и холоден. Но даже приговоренному к смерти дозволено мечтать о свободе.
— Не говори так больше, — сказала она, уткнувшись ему в плечо. — Ты накличешь беду.
— Я могу перестать говорить, моя дорогая, но мне не так легко избавиться от этих мыслей.
Она потерлась лбом о его плечо:
— Теперь помолчи.
Буря почти прошла, двигаясь на юго-восток. Луна, проглядывающая сквозь тучи, придавала снегу слабое сияние, как будто вся долина между Гадринсеттом и Сесуадрой была посыпана бриллиантовой пылью.
Саймон смотрел на фонтаны снега, летящие из-под копыт лошади Слудига, и раздумывал, доживет ли он до того, чтобы оглянуться на прошедший год. Кем он будет, если каким-то невероятным образом ему удастся выжить? Рыцарем, конечно, — он уже рыцарь, что-то настолько величественное, о чем он не мог даже подумать в своих самых смелых детских мечтаниях, но что должен делать рыцарь? Конечно, сражаться на войне за своего вассала — но Саймону не хотелось думать о войне. Если когда-нибудь наступит мир и если он доживет до этого времени — две вещи, в которые очень трудно было поверить, — как он будет жить?
Что делают рыцари? Он может управлять своим поместьем — если у него будет земля. Это похоже на фермера, верно ведь? В этом не было особого великолепия, но внезапно ему показалась страшно привлекательной мысль о возвращении домой после мокрого дня, проведенного в поле. Он снял бы плащ и сапоги, влез бы в домашние туфли и согрелся бы перед огромным камином. Кто-нибудь принес бы ему вина и помешал бы огонь раскаленной кочергой, но кто? Женщина, жена? Он попытался вызвать из тьмы подходящее лицо, но не смог. Даже Мириамель, если бы она не была принцессой и согласилась бы выйти замуж за простого человека и к тому же выбрала бы Саймона — иными словами, если бы реки побежали вспять, а рыбы научились летать, — не была женщиной того сорта, которая может тихо ждать дома, пока муж не вернется с поля. Представить ее в такой роли было так же мучительно, как думать о прекрасной птице со связанными крыльями.
