Придя к согласию, путешественники расседлали лошадей, – Пандольф и здешний слуга отвели их в конюшню, – и проследовали на постоялый двор. Заведение было более чем скромного пошиба. Для постояльцев отгорожены две клети – отдельных комнат не было предусмотрено. В клетях было холодно, но предполагалось, что в каждой может ночевать с полдюжины народу – надышат, согреются. Путники заняли одну из клетей, перетащив туда же вещи. Сайль тут же сварливо заявила, что раз ее не послушались, никуда она сейчас не пойдет, а жратву ей пусть сюда принесут. Заодно имущество посторожит, еще потом спасибо ей скажут… И тут же завалилась на сенник, брошенный на козлы, – такие здесь были постели. Спорить с ней ни у кого не было желания, пошли обедать. Или ужинать – кому как больше нравится.
Большую часть помещения занимал зал, занятый не столько посетителями, сколько чадом, пробивавшимся с кухни – готовили здесь на открытом очаге. Впрочем, всем присутствующим приходилось видать и похуже, поэтому кривиться никто не стал.
Ингоз, оставив карнионскую утонченность в запасе для других случаев, затребовал пожрать – получше и побольше, а Пандольф присовокупил:
– И пива!
Хозяин, медлительный, медвежеватый, с копной седеющих черных волос и узкими пристальными глазами, спросил:
– Благородные господа едут на рудник к господину Куаллайду?
– Может, к нему, – ответил Ингоз, – а может, и нет, просто на праздник пришли повеселиться. Тебе что за печаль? Нынче в гости его ждешь?
– Его-то нет, что ему здесь делать?
– Ну так и тащи еду, нечего тут базар разводить.
Посетителей в зале было больше, чем можно ожидать, учитывая, что других путников в поселке новоприбывшие не видели. Очевидно, под кров постоялого двора пришли местные жители, привлеченные ожидаемым пиршеством.
– Странно, – Перегрин произнес это так, что слышали лишь его спутники. – на сельские праздники обычно приходят семьями, а тут…
Действительно, за столы усаживались только взрослые мужчины и молодые парни.
– Ничего странного, – отвечал Ингоз. – Скоро перепьются все – к чему им бабы и дети? А как начнут морды друг другу бить – тут бабы и набегут, мужиков унимать. Не раньше.
Его рассуждения были прерваны явлением мисок и кружек. Подавал на стол не хозяин, а плотный белобрысый парень, немного почище того, что прислуживал при конюшне, но во всем остальном похожий на него. Брат, наверное.
Обед – он же и ужин – состоял из жареной свинины, разварной репы и пива, к которому незамедлительно припал Пандольф.
– Хорошо! – крякнул он, вытирая губы. – Даже не ожидал, что здесь варят такое крепкое.
– Это нарочно, для праздника, – пояснил белобрысый.
– А что за праздник-то? – спросил Пандольф.
– А вы разве не знаете? – удивился подавальщик. – Кобольдова ночь нынче. Неупокоенные души гонять будем. Я думал, вы для того и пришли.
– Уж будь покоен, парень, погоняем кого надо, в стороне не останемся.
– Что-то я про такое не слышал, – с сомнением сказал Пандольф, когда белобрысый отошел.
– Я слышал про кобольдов, когда путешествовал, – в задумчивости заметил Перегрин. – Это нежить, обитающая в шахтах и рудниках. Разное про них говорят, но большинство верит, что это грешные души. Кто-то утверждает, будто принадлежат они язычникам, блуждающим в глубинах гор без надежды на спасение, другие – что это рудокопы, засыпанные и забытые в шахтах без надлежащего погребения. Но я никогда не слышал о подобных верованиях в связи с Открытыми Землями. В Германии, в Богемии – да. Но не здесь.
– Это просто, мэтр! – Ингоз оторвался от миски. Он был доволен, что может что-то объяснить самому Перегрину. – Здесь же в прежние годы не было шахт. Да и народ по большей части пришлый. Нагнали рудокопов из других провинций, а мастера-то горные иногда и вовсе иностранцы.
– Вы совершенно правы, друг мой. Несомненно, суеверие это привнесено сюда сравнительно недавно.
– Но если это суеверие рудокопов, – сказал Сигвард, – какого черта празднуют в деревне? Добро бы еще на руднике Куаллайда…
– Мужичье, – пожал плечами Ингоз. – Темнота! Им лишь бы нажраться да напиться. – И, подхватив кружку, чокнулся с Пандольфом.
Больше в зале так никто не делал. Хотя пили весьма старательно. Но, как показалось Сигварду, будто бы исполняя повинность. Черное пиво, которым заливали жаркое, черпали из большого бочонка, и было оно, как справедливо отметил Пандольф, крепче обычного.
– Не вижу особого веселья, – заключил Сигвард, обведя взглядом празднующих. Он не повышал голоса, его, однако, услышали.
– А вот сейчас придут, все и начнется, – откликнулся широкоплечий, длиннорукий парень из-за соседнего стола.
– Кто придет? Кобольды? – Ингоз плеснул себе еще пива.
– Типун тебе на язык! Господа рудные мастера… Ну, и прочие.
