— Ничего особенного. Взяли, поблагодарили. Лесничиха попыталась заговорить со мной, но смотритель ее остановил, она замолчала. Мальчик опять играл с собакой в саду. Она уже привстает на передние лапы. Думаю, сами они больше к нам не обратятся. Во всяком случае, ко мне. — Раух усмехнулся. — Но мне только спокойнее. За тебя.
— Надо сходить к ним, — предложила Маренн. — Сейчас пообедаем, и я схожу. Посмотрю Альму. Конечно, после такой отповеди Иван побоится здесь показываться.
— Будешь извиняться?
— Нет, за что мне извиняться? — Маренн пожала плечами. — Просто посмотрю Альму.
— Фрау Сэтерлэнд, ваш обед, — послышался веселый голос Гертруды, дверь открылась. — Сегодня зауэрбратен, кислое жаркое с тушеной капустой. Вы любите?
Она вошла в гостиную, неся еду на подносе.
— А потом я принесу кофе, — сообщила, поставив поднос на стол. — Приятного аппетита.
Маренн видела, что девушка просто искрится от радости, что ей выпала честь помогать госпоже доктору. Тогда как Беккер все делала без особого рвения.
— Спасибо, Гертруда, — улыбнулась она. — Вот познакомьтесь с гауптштурмфюрером Раухом, — она представила Фрица. — Это адъютант бригадефюрера Шелленберга из Берлина. Он обеспечивает нашу безопасность.
— Очень рада. — Гертруда явно растерялась, и как-то неловко сделала книксен, забыв о военной субординации. — Ой, простите.
— Хорошо, идите, — отпустила ее Маренн. — Принесите кофе и отдыхайте. После обеда у нас опять много работы. Прошу за стол, гауптштурмфюрер, — пригласила она Рауха. — Зауэрбратен по-баденски — это на самом деле вкусно.
— Благодарю. Так ты все-таки раздумываешь над тем, как оперировать этого русского офицера? — спросил Раух, усаживаясь.
— Раздумываю, — призналась Маренн. — И хочу спросить тебя. Что ты думаешь по этому поводу? Конкретно. Без общих слов о героях и трусах в лагере. Ты приехал, чтобы обеспечить мою безопасность, вот и посоветуй, как мне сделать это дело и при том соблюсти безопасность. А я передам наше предложение Пирогову.
— Я уже сказал, — ответил Раух. — Им надо все рассказать, как есть. Что оперировать будет немецкий доктор. И если они согласятся, доставить его на нейтральную территорию, где будет присутствовать только один вооруженный человек с их стороны и я — тоже при оружии, естественно.
— А вот я подозреваю, что перевозить его в таком состоянии никуда нельзя, — заметила Маренн. — При перевозке кровотечение усилится, а у него наверняка и без того значительная кровопотеря. И где ты найдешь нейтральную территорию? Что, тут хоромы специально для нас на каждом шагу? И не забудь, что и внутри, как оказалось, есть глаза и уши. Надо подумать, как все это сделать в сторожке.
— Надо им сказать, что операцию будет делать немецкий доктор, — повторил Раух. — И узнать, каков будет ответ. А потом спросить, каковы их гарантии.
— Может быть, у них патронов нет, чтобы стрелять.
— А что, они голыми руками с тобой не справятся? — Раух усмехнулся. — Очень даже быстро.
— Хорошо, — согласилась Маренн. — Я предложу Ивану, чтобы он описал им ситуацию как есть. И известил нас об их реакции. Не исключаю, что он уже это сделал.
В конце обеда Маренн взяла санитарный саквояж, спустилась по поросшим мхом ступенькам заднего крыльца и направилась во флигель. Это был небольшой двухэтажный дом, сложенный из светлых бревен с большими окнами. Маренн вспомнила, как Пирогов рассказывал, что при князе Сигизмунде здесь располагался крестьянский театр. А потом сцену убрали и внутри поставили перегородки, приспособив под жилые помещения. Все окна были закрыты, кроме одного. Проходя мимо, Маренн услышала приглушенные голоса.
В сенях было темно, Маренн ступала осторожно, чтобы не наткнуться на какой-либо предмет. Подойдя к двери, увидела, что та распахнута, но на всякий случай постучала.
— Можно?
Пирогов разогревал похлебку в чугунке на дровяной печке. Юра сидел на старом диванчике в стиле рококо, когда-то обитом блестящей черной кожей, но теперь изрядно потертом. Рядом с ним дремала Альма. Услышав шаги Маренн, все трое повернули головы. Маренн полагала, что сразу почувствует напряжение со стороны Пирогова после выговора Рауха, и потому приготовила извинения. Но ничего такого не случилось. Иван встретил ее радушно.
— Фрау Сэтерлэнд, очень рад! Входите, пожалуйста.
Он поднялся навстречу.
— Вот мы с Юрой собираемся обедать. — Надев рукавицу на руку, он снял чугунок с огня. — Вас не угощаем, так как еда у нас очень, знаете ли, неприхотливая, вот чем повар поделился на госпитальной кухне. Да вы и обедали наверняка.
— Нет-нет, благодарю, Иван, я сыта. Я пришла посмотреть Альму. — Она приблизилась к собаке. — Как она? — спросила у Юры.
— Лучше, спасибо, фрау, — ответил тот потупившись и прижал к ноге забинтованную собачью лапу.
— Я его учу немецкому, видите, как уже получается, — обрадовался Пирогов. — Понял, что вы спросили, даже ответил. — Он подошел ближе. — Собачка у нас поправляется. Мы ей делаем перевязки. Пока еще выношу ее на улицу на руках, но, когда они играют, она уже привстает на лапы. Бегать пока не может, конечно.
