Милая Жанна, вот и кончился наш, так и не начавшийся роман. Мило и грустно. Стену одиночества не так легко разбить. Да и стоит ли? Буковки, строчечки, смыслики не способны пробить брешь в вселенской хандре. Только телом, его теплом, соединением кровей достигается понимание, постигается жизнь.
Вы хотели общения, светских разговоров, сдобренных эротическими ароматами, а столкнулись с болью, уже много лет запертой в черном ящике. Ситуация хорошо знакомая из русской литературы. Литературе этой пришел конец. Наплевать! Многому пришел сейчас конец. Постараемся не визжать. Природа не имеет ушей, чтобы слушать наш визг, не имеет глаз, чтобы увидеть наши слезы.
Все время пытаюсь понять, что же меня так грызет? Подступающая старость со всеми ее ужасами? Болезни? Смерть? Да, конечно, это в первую очередь. А что еще? Душевная пустота? Да, и она.
Неудавшаяся жизнь? Ну да, отчасти. Но все это грызет любого. Что же еще? Не знаю. Наверное еще и то, что к старости понял, что не знаю толком ничего, ничего не умею, все потерял.
Мучил всех, кто ко мне приближался. Трусил всегда. Избегал долгой и тяжелой работы. Закончил университет по специальности математика, ни черта в ней не понимая. Десять лет морочил голову сотрудникам института, говорил с апломбом… Оправдывал себя тем, что, вот, мол, непризнанный гений, страдает. Бесконечно морочил голову себе и другим.
Пытался убежать от в глубине моего существа сидящего зверя садизма, космической распущенности, безумия. Зверя, похожего на летучую мышь с собачьей головой, догнавшего меня наконец на пятидесятом году жизни.
Зверь вкрадчивый и острожный, когда мы сильны духом, и осатаневающий от лютости, когда мы духом слабеем. Его приход ознаменовывается приступами тоски, черной меланхолии. Она, эта дюреровская сука отпирает ему дорогу в нашу душу, а потом и в нашу жизнь. Добро пожаловать!
Сегодня днем заснул и мне приснился странный сон.
Будто я в комнате. Высокие стены увешаны фотографиями в черных рамочках. Мебели нет. В комнате я не один, а с другом. Он умер двенадцать лет назад. Но во сне — мы все еще вместе. Беседуем.
Говорю другу: «А я могу летать!»
И взлетаю. Медленно. К потолку. Смотрю на него сверху. Мне хорошо видны фотографии, висящие у потолка — снизу их нельзя было рассмотреть. На фотографиях — моя жизнь.
Мне хорошо в воздухе. Легко. Лечу плавно, сохраняя вертикальное положение тела.
Слетаю вниз, беру друга за руку и медленно взлетаю вместе с ним. Он смотрит на меня спокойно. Улыбается. Парит со мной под потолком. Мы медленно кружимся в странном вальсе. Вдруг я вспоминаю во сне, как тяжело он умирал от рака легких, задыхался. А я побоялся приехать тогда в Москву, чтобы с ним проститься.
Умоляю его: «Прости меня, прости!»
Но он меня не слышит, улыбается в полете, и мы кружимся, кружимся под потолком…
БТ: Игорь, позвольте для начала поздравить вас с выходом в питерской «Алетейе» в этом году целых трех книг — по сути, полного собрание малой прозы: «Фабрика ужаса», «Покажи мне дорогу в ад», «Сад наслаждений», а далее мы поговорим вот о чем. Расскажите, как случилось, что художник, переехавший в Берлин в девяностых, вдруг стал писать рассказы и повести, став, по моему мнению, знаковым автором русского зарубежья? Когда случился перелом и с чем он был связан?
ИШ: Спасибо за поздравление. Издательство «Алетейя» не просто напечатало три моих книги, но напечатало их с любовью, в твердой красивой обложке, на приличной бумаге. Книги приятно взять в руки и легко читать. Это настоящая — и единственная — награда для автора. Пользуюсь случаем и благодарю маленький коллектив «Алетейи».
Уезжая в сентябре 1990 года из Москвы навсегда, я конечно и представить не мог, что через тринадцать лет окажусь в Берлине и начну писать рассказы по-русски. Тогда, тридцать лет назад, я представлял себе свое будущее иначе. Мне хотелось стать известным в Европе художником и жить где-нибудь на юго-западе Германии под Штутгартом или в районе Баден-Бадена в собственной вилле с огромной светлой мастерской. Жизнь, однако, распорядилась иначе. Художником я действительно стал и выставлялся сравнительно часто, но жил в трехкомнатной темной квартире с печным отоплением на территории бывшей ГДР, в Саксонии, в индустриальном Кемнице, и более чем скромная моя известность не позволяла жить на доходы от художеств. Пришлось работать… и я работал галеристом, музейщиком, сотрудником дома культуры. В конце концов, понял, что то, что я рисую — давно устарело и не воспринимается больше в Европе как искусство. Я перестал рисовать и начал писать короткие эссе. Писал по-русски, а потом вместе с друзьями переводил на немецкий. Печатал их в журналах и каталогах. Издал несколько тонюсеньких книжек.
