Фельдерман стоял перед зеркалом, дрожал от холода и отвращения и знал, что за стенками пара десятков точно таких же людей делает то же самое. В эти секунды ему всегда казалось, что доктор Блашке никакой не изобретатель, а тонкий садист, издевающийся над доверчивыми жертвами. В зеркале он видел жирные складки, волосатые пористые поверхности, фурункулы, кривые ноги – свое ненавистное тело. Но в зеркало все же приходилось смотреть – а еще на схему, повешенную рядом с ним. К иголкам, воткнутым под кожу висков, справа и слева, следовало подключить красный и синий провода, черный – к затылку, желтый обычный – к сгибу локтя правой руки, желтый полосатый – к левой, голубой – к разъему под левым соском, зеленый – под правым. Грудная клетка оборачивалась фольгой, фиксировалась зажимами, потом обматывались икры, ступни, бицепсы. Под горами фольги оказывались связанные с белым ящиком совсем тонкими проводками очки, похожие на нырятельные – их Борис надел на лоб, еще раз посмотрел на обмотанное фольгой страшилище в зеркале, сделал шаг назад и опустился на сиденье. Ноги проталкивались трудно – цилиндры были узковаты, фольгу на ногах надо было постараться не рвать. Наконец справившись, Борис посмотрел в высокий потолок ангара, в жестяной конус с лампочкой, висящий над его клетушкой, и все на секунду показалось ему каким-то невообразимо жалким. Он надел маленький цилиндр куда полагается, пристегнул ремешком, с трудом удерживающим тяжелый футляр на съежившейся плоти, с содроганием вспомнил про дрель – потом нащупал у бедра круглую кнопку, нажал ее, услышав громкое «пик», означающее готовность, быстро просунул руки в цилиндры и в перчатки. В те несколько секунд, пока машина не заработала, он пытался представить себе что-то приятное, но, как всегда, представил себе вид из-под потолка ангара – десяток людей в деревянных клетушках, распятых на своих викторианских ложах, с разинутыми ртами смотрят слепыми бельмами плавательных очков в потолок. Потом тело начало покалывать, перед глазами побежали точечки – и больше ничего себе уже не надо было представлять.
Из белых точечек, из редеющего электронного тумана медленно появлялся и наливался красками зал – неимоверной высоты здание с массивными колоннами, с мозаикой на потолке вокруг световых колодцев – зал с огромными окнами, пронизанный алым светом заходящего солнца – и желтым электрическим. Стойки регистрации были старомодные, деревянные, шрифты на всех рекламах неуловимо более благородные, чем сегодняшние, и везде поблескивали огромные хромовые весы с длинными тонкими стрелками и мелкой дробью делений – это, кажется, была эпоха расцвета аэропорта Темпельхоф. Но самым поразительным было другое. В центре зала был накрыт огромный стол, на белоснежной скатерти которого пирамидой стояли серебряные блюда с самой разной едой – издали можно было приметить блюдо с огромной рыбой, устрицы, вазочки с икрой, тонко нарезанное мясо, какие-то экзотические овощи. Джаз-банд, квартет с черным лакированным роялем, потрепанным контрабасом, трубой и очень маленькой по нынешним временам ударной установкой, играл что-то легкое, американское, в звуке трубы так и слышались хайвеи, полные белых автомобилей, загорелые счастливые люди, жемчужные улыбки и нитки настоящего жемчуга.
«The way to San Jose», улыбнулся Фельдерман, узнав тему, которую играл квартет – и официантка, разносящая шампанское, будто улыбнулась его догадке – была она высокая, в старомодной летной форме, белой полурасстегнутой блузке под ней и шляпке-таблетке. Брови ее были нарисованы дугой, а волосы, заколотые над ушами, спадали на плечи каскадом. Официантка предложила бокал, от которого Фельдерман отказался, и посмотрела на него заинтересованно, даже, как ему показалось, смерила взглядом.
Фельдерман медленно восхищенно выдохнул. Доктор Блашке – гений. А эта девушка – чудо, и неважно, кто скрывался в образе этого чуда.
