– Да, – тихо отвечает он и снова смотрит на портрет, а потом говорит, медленно, словно надиктовывая на невидимый диктофон: – Мой отец всегда заказывал там платья для матери.
– Людвиг, – тихо говорю я и провожу рукой по его жесткой, задубевшей щеке, – Людвиг, почему нам не съездить в Лондон вместе? Твоя мать ведь ездила с отцом в Лондон, да?
– Да, – отвечает он.
– Людвиг, почему бы нам тоже не съездить? Там, наверное, красиво, там прекрасные портные – они снимут с меня мерку, сошьют еще одно платье, а тебе – костюм. Мы вместе выберем ткань, я буду советовать тебе, какую выбрать. Ведь твоя мать тоже советовала отцу, да?
– Да, – отвечает он.
– Так в чем же дело?
Он молчит, тяжело оглядывая комнату. Его взгляд вдруг останавливается на кресле, что стоит у входа в наш подвал, к ножке которого привязан мой пояс. Во мне застывает ужас, но он будто не замечает, сидит и молчит.
– Дело в том, что нам некуда ехать, – отвечает наконец Людвиг и берет мое лицо в свои руки, а я не отстраняюсь. Его руки холодны, в нем осталось мало тепла, и все оно – в его глазах, в которых я вижу грусть и, что бы ни было, не могу не жалеть мужчину, единственного мужчину в моем мире.
– Ты ведь родилась после Карибского кризиса, так? – спрашивает он и, не дождавшись ответа, продолжает: – А я помню его, помню хорошо. Я много раз представлял себе, как упадет атомная бомба. И мы, богатые и информированные – успеем спрятаться в бункере. Отсидимся там, пока опасность минует, пока все пройдет, и вылезем… Вылезем в ничто, в отравленное пространство между белым небом и черной землей. Просто представь себе это, Кира. И поверь мне – той Европы, в которую ты так хотела, давным-давно нет. Там, наверху, есть кучка заблудившихся, ничего не понимающих и очень несчастных людей. Ты хочешь к ним?
– Людвиг, – спрашиваю я и, пока спрашиваю, смотрю то на Лилю с ее новой кухонькой, то на гуся, тускло блестящего при свечах, на вино, темная кровь Richebourg Grand Cru, – Людвиг, разве мы – не заблудившиеся и несчастные? Разве это не про нас?
Черный бархат на стенах поглощает звуки, но сейчас в комнате и без того устанавливается бархатная, черная тишина. Он первым ее нарушает.
– Там, в пакете, еще подарок.
Я открываю большой пакет, разрываю обертку, из-под которой проступает красный бок конверта от пластинки. На конверте в две краски изображена девушка, черноволосая, с порочными цыганскими глазами. Рот ее покрашен красным, а внизу пластинки затейливым шрифтом написано: «Nouvelle Vague. Guns of Brixton». Он никогда не дарил мне поп-пластинок, и я пытаюсь понять, что это, и, хотя отгадка проста и очевидна, не сразу ее принимаю.
– Я нашел ее, – говорит он. – Я измучил всех продавцов своим пением, – он снова пытается улыбнуться, а слеза в его глазу пропала, – но один паренек в Лондоне каким-то чудом понял.
И я, кажется, тоже понимаю и медленно достаю блестящий черный диск из футляра, осторожно сдуваю пыль, иду к проигрывателю. Через секунду она начинает звучать, и мое воспоминание бежит перед глазами – яркое как никогда. Клуб «Феликс», темнота, подсвеченные красно-розовым колонны.
Алкоголь после нескольких бокалов вина, как и сейчас, шумит в голове, а вокруг кружатся, галдят безликие люди, заблудившиеся и несчастные, – но они расступаются, когда Арно ведет меня за руку, обнимает и медленно вводит в круговорот танца.
темным, тягучим голосом поет вокалистка, и я приподнимаюсь на цыпочки: воспоминание ведет меня, я медленно начинаю кружиться по подвалу.
– Ты позволишь? – Людвиг подходит, берет меня за талию. И я доверяюсь ему, даю себя вести. Мы – под землей, в сердце Швейцарии, где-то под Альпами. В перезвоне гитары, в мягких аккордах пианино мимо течет гусь, текут бокалы с дорогим вином, и остатки фуа-гра, и рождественская карусель, и наша дочка – на полу с игрушечной кухонькой. Где-то над нами идет густой рождественский снег – и вся наша идиллия для того, кто глядит сверху, похожа на стеклянный шарик, внутри которого – домик с желтыми окошками и снег точно так же падает, только встряхни. Девочка хотела в Европу – и вот она здесь, и у нее семья, обеспеченный муж, много платьев, она справляет Рождество и танцует. Двое потерявшихся – нашли друг друга, думается мне, и почему-то уже не хочется противиться этой мысли – и я признаю ее, пропускаю в себя и кладу голову на его плечо. Я танцую с моим воспоминанием, а он – возможно, со своим, и Арно в моей фантазии облачается в костюм-тройку, у него галстук-бабочка, твердое, будто каменное, лицо, грустные глаза и шапка седых волос. Мы танцуем, и рождественский снег падает с далекой и непредставимой высоты где-то над нами.
– Мама, папа! – вдруг вскрикивает Лиля и идет к нам с куклой в руке, сует ее нам, показывает на нее. – Папа, мама, а это – тоже человек?
