– Я хочу сказать, что предпочла бы общаться с простыми людьми, чем с половиной этих олухов и женоподобных ничтожеств, которые день напролет вещают на радио и телевидении о культуре, ни черта не смысля в ней. Нет в них соли земной, они напрочь оторваны от жизни, в отличие от простых мужиков, которые сохранили свои корни. А простые парни без тени сомнения останавливают свой фургон на фоне сказочного Сан-Марино, загораживая вид так называемым ценителям прекрасного, и искренне орут: «А ни хрена ж себе, мать твою!»
Ну вот, теперь мы поем хвалу фургонщикам, которых поносили четверть часа назад. Давай, дорогая, мели языком, у тебя это хорошо получается. А ведь он ей даже не возражал. Да и зачем – она и без посторонней помощи поменяла свое мнение на полярное. Да мой папочка, эта соль земли, оттрахал бы тебя до крови, до смерти, мало бы не показалось. А потом дал бы пинка под зад (как он поступил с Эйлин Костлявой, да и со всеми остальными прошмандовками).
С другой стороны, многие женщины вполне довольны такой жизнью.
Сандра со смехом откинулась на спинку стула. Расправившись чуть ли не в одиночку с графином вина, она пребывала в убеждении, что нынче блистательна и неотразима как никогда.
– Впрочем, Джакомо – настоящий художник. Вам следует взглянуть на альбом, который он издал. Называется «Сумерки Средневековья». Это действительно замечательная вещь. Правда, Джакомо?
И Сандра воспользовалась возможностью встрять в разговор своего воздыхателя с Массиминой.
– Обязательно куплю, – пообещал Моррис. (И помочусь на него.)
Он вдруг понял, что ему невыносимо хочется в туалет, но как отлучиться? А вдруг разговор в его отсутствие примет нежелательный оборот. Придется терпеть до конца вечера и тем самым испортить первую за неделю сносную трапезу.
Одиннадцать часов. На удивление унылое утро, накрапывает дождик, но для Морриса оно просто лучится светом. Он добрался от пансиона, что находился на городских задворках, до центра и быстрым шагом направился в газетную лавку. Любят все-таки в Италии лепить на стены плакаты безо всякого разбора, думал он, перебегая улицу, – впрочем, разве так уж это плохо? Плакаты всевозможных цветов и содержания: уроки танцев, дамское белье, Радикальная партия… Даже самые древние здания пестрят цветастыми пятнами. Прямо скажем, итальянцы без особого пиетета относятся к старине и своему прошлому, они словно показывают, что живут настоящим, здесь и сейчас, например сегодняшним собранием Рабоче-демократической партии.
Девушки шли парами, под ручку. И это тоже нравилось Моррису. Не боятся показывать невинную симпатию друг к другу, не опасаются, что их сочтут лесбиянками, как только они возьмутся за руки или чмокнут друг друга в щечку. Даже парни запросто могут тискать друг друга в нежных объятиях, не навлекая на себя грязных подозрений, что неминуемо случилось бы в пригородах Лондона.
Несмотря на угрюмо-серое небо, людей на улицах меньше не стало, и Моррис стремительно продвигался в утреннем водовороте, чувствуя себя заодно со всем миром. Ночью ему приснился отец: они сидели вместе на диване и смотрели телевизор. И больше ничего – сидят, смотрят дурацкий ящик да смеются, словно и не было никогда меж ними никакой вражды. Внезапно Моррис осознал, что на экране творятся странные вещи – показывают их с Массиминой: он распластался на кровати, а она втирает ему в плечи крем. Отец рассмеялся: «Господи, ну и хахаля эта краля себе подобрала, маргаритка к маргаритке», – и Моррис рассмеялся вместе с ним…
Да, утро началось чудесно. Массимина провалялась в постели до десяти, мучаясь от ужасной головной боли, так что Моррис смог без помех закончить письмо, почикать нужные слова из журналов (целую кучу купил) и склеить их вместе. В половине одиннадцатого он, наскоро перекусив вчерашними булочками и оставив страдалицу в пансионе, спустился на улицу. Помимо похмелья Массимину изводила мысль о потраченной накануне сумме:
– Сорок тысяч лир, Морри! Это же безумие!
– Говорил же, не надо идти с ними. Да он просто хотел напоить тебя и затащить в кусты.
