Я ещё мальчишка, и мне всё любопытно. Разинув рот, оглядываю незнакомую деревушку. Бабы, дети, мужики проходят мимо, любопытствуют: может, помочь чем? Приветливые все, доброжелательные. Отца знают, некоторые останавливаются свернуть цигарку, погутарить. Жизнь размеренна и неспешна.
Хоть я и устал болтаться по колхозам в машине, но мне радостно, весело. Воздух чистый, свежий, «привольный». Деревенька стоит на холме, видно вокруг на много километров. Куда ни взглянешь – леса, поля, даже соседние селения видны на пригорках. Простор – дух захватывает! Хочется нестись лететь по полю, облазить каждую ложбинку в густеющем лесу, купаться в колосящейся ржи. Меня захватывает восторг и охватывает лёгкая зависть к деревенским мальчишкам: вот повезло жить в таком месте. И хозяйство, и живность, и дом – всё твоё. И поле, и речка за лесом – всё твоё. А у меня кирпичный склеп, шумливые соседи и песочница на 25 человек…
Двадцать лет спустя пришлось ехать тем же маршрутом на легковушке. Уже в другое время, уже в другой стране…
Места как будто бы совсем незнакомые: многокилометровые поля заросли где бурьяном, где осинником, борщевиком… Горох, гречиху, рожь выращивать стало нерентабельно, да и некому. Вдоль дороги, где раньше чуть ли не на каждом километре деревушка стояла – пустыри, зияющие оконными проёмами полуразвалившиеся избы. Подъезжаю к той самой деревушке, где двадцать лет назад ноги разминал.
«Стоит ещё!» – обрадовался я. – А ведь остались на земле такие пустынные уголки, такие как этот «Приют спокойствия, трудов и вдохновенья».
Наезжают сюда частенько «коренные москвичи» в 0,01 поколении, глядят на такую житуху, и сразу говорят, фыркая в сторону «Дере-евня!».
Останавливаюсь у местного сельмага. В течение получаса подтягивается местное население. Первыми поспевают мужики испитые, небритые.
– Вдохновенье-то? Ох, вдохновенья того самого у нас здесь навалом, больше, чем за колхозной конюшней оттаивает по весне. Да!.. Вот, к примеру, Петро-то наш горючего для этого самого вдохновенья столько черпает у Марфуши-частушечницы из заначки, что под полом-от… В пятницу начинает черпать, что и к вечеру воскресного дня до дна вычерпать не может – всё черпает и черпает. Значит, малость в процессе подустанет, выйдет отдохнуть под окна, обязательно с гармошкой, как начнёт горланить… Мама, не горюй! Семёновна-то частушечница наша… Кхек! Бывалая ведь в таких делах столько горюшка за него хлопнула. О-ой! Дом-то её напротив…
Договариваюсь с ними заранее насчёт картошки и мяса.
– Как считаться будем, мужики? Деньгами или товар какой привезти? – спрашиваю.
– Ты это… водки, спирту вези побольше главное – а там сочтёмся как-нибудь, – и так большинство.
Еду обратно. Грустно на душе от разговоров с бабами, мужиками. Не хочется мне водку везти – требуют! Кругом нещадная разруха, безработица, безденежье, беспросветное пьянство. Кто поумнее да поживее – выехали в города, оставшаяся молодёжь спивается. Деревня, на которой всегда держалась Русь, вымирает. Сельское хозяйство приходит в упадок и запустение. Во время Великой Отечественной войны из 10 солдат 8 были из деревни. А сейчас там и жить то некому. Еду по старой дороге, а по обочинам только покосившиеся деревянные струпья домов с зияющими тёмными оконцами обречённо кивают мне. Раньше глаз не мог оторваться от засеянных богатых культурами полей, огромных пастбищ с вольно гуляющим скотом – теперь всюду бурьян, осинник и мусорный борщевик. Раньше Россия кормила мир хлебом, теперь мы, крупнейшее по пахотным территориям государство, покупаем сельскохозяйственные продукты за рубежом. Стыд для аграрной в прошлом державы!
Публицист девятнадцатого столетия А. Энгельгардт пишет в «Письмах из деревни»: «Начитавшись в газетах о необыкновенном развитии у нас пьянства, я был удивлён тою трезвостью, которую увидел в наших деревнях. Всё, что пишется в газетах о непомерном пьянстве, пишется корреспондентами, преимущественно чиновниками из городов».
Что бы сказал известный публицист, оказавшись в современной деревне? Раньше писали о деревнях неправду, а теперь и правду-то писать ужасно. Без крепкой деревни не будет сельского хозяйства, а значит, сильной России. Подрубив корни, убивают дерево. Иначе не свалить столетний дуб.
Приготовления к похоронам
С раннего утра Алёна Алексеевна была уже на ногах. С вечера её ожидало много дел, мелочных и хлопотных. Расчесав волосы, собрав их в пучок, она вышла в кухню и села за стол у окна. Облокотившись на него, упёрлась кулаком в щёку, устремила озабоченный взгляд в окно, которое выходило в огород. Похоже, было ещё очень рано. Луна, освещавшая ночь, ушла, уступив место предрассветным сумеркам. Во мгле за окном она рассмотрела неясные очертания соседского забора, чуть подальше сарай и жилой дом, за которым на горизонте еле-еле угадывалась полосочка зарницы.
Она перевела взгляд на оконное стекло, долго глядела на него, пока не поняла, что смотрит на собственное отражение. Было видно лишь очертания лица …
