Костан Зарян (Тигран Богдасарян) вернулся в Париж. Положение молодого человека, оказавшегося в чужом городе без денег, было нелегким. Помощи ждать не от кого. Отец Костана Заряна был офицером царской армии, и родители отреклись от сына сразу же, как только узнали, что он стал социалистом.
Зарян пришел в редакцию газеты «Пролетарий» и, встретив там знакомого, откровенно рассказал ему о своих затруднениях.
— Одну минуту, — сказал товарищ и куда-то скрылся.
Послышались быстрые шаги. Вошел Ленин, поздоровался. Узнав, что Зарян хочет ехать в Брюссель для продолжения образования, Ленин вынул из внутреннего кармана 50 франков:
— Это вам на первое время.
Владимир Ильич поинтересовался, чем занимается его молодой собеседник, как собирается зарабатывать себе на жизнь. Прервав самого себя, вдруг спросил:
— Вы завтракали?
— Нет.
— Идите подкрепитесь и снова приходите сюда.
Когда Зарян вернулся, Ленин протянул ему конверт с письмом на имя Гюисманса:
«З0/VII 09.
Дорогой товарищ Гюисманс!
Позвольте рекомендовать Вам подателя настоящего письма, товарища Богдасаряна, члена нашей партии. Этому товарищу, вышедшему из тюрьмы, родственники отказали во всякой поддержке, и он не может больше продолжать занятия в Университете. Он хорошо знает французский язык, и я надеюсь, что Вам не будет затруднительно подыскать ему какую-либо умственную работу.
Заранее благодарю Вас и шлю Вам свой братский привет.
Прощаясь, Ленин сказал:
— А вот вам комплект «Пролетария». В тюрьме вы оторвались от нашей партийной жизни. Почитайте.
В тот же день Зарян уехал в Брюссель. Камиль Гюисманс выполнил просьбу Ленина, устроив Заряна переводчиком к специалисту, занимавшемуся археологией Кавказа.
Много позже, когда уже свершилась Октябрьская революция, Зарян встретил в Италии Л. Б. Красина и попросил передать Владимиру Ильичу свой долг — пятьдесят франков. Красин только рассмеялся...
Писатель умолк. Заметно было, что он взволнован. Я спросил его:
— Мне кажется, вас что-то тревожит? Может быть, то, что вы так и не сумели выразить Ленину свою признательность за его внимание к вам?
— Дело не только в этом... На протяжении многих лет, в каких бы сложных перипетиях я ни находился, передо мною вставал образ этого великого человека, проницательного и простого... Для меня то, что произошло, этот случай, который кажется не столь уж и значительным, неотделим от образа Ленина в целом — от образа человека, о котором я думаю постоянно... В годы первой мировой войны под натиском шовинизма рушились многие гуманистические устои и идеалы, отчаяние охватывало значительную часть западной интеллигенции. Что греха таить, заблуждался и я, когда отошел от социал-демократического движения, замкнулся, ушел в «чистое» искусство. Это была тяжелая пора духовного кризиса... Немало пришлось пережить... Но шли годы. И пример яркой и прекрасной жизни Ленина укреплял во мне веру в будущее, помогал снова обрести себя... Для человека интеллектуального труда бывает совершенно необходим моральный ориентир, духовная опора, воплощающаяся в образе какого-то другого человека. Вспомните Ромена Роллана. В трудные годы он обратился к жизни Бетховена, нашел здесь источник оптимизма и человечности. Для меня таким источником стал Ленин. Его жизнь, его борьба, его вера в человека... Я в долгу у Ленина. Я обязан ему тем, что жизнь моя обрела смысл... И тем, что вернулся на родину...
— Так, значит, можно написать об этом? — спросил я.
— Решайте сами.
...Костан Зарян был тяжело болен. И все-таки на столик у своей кровати время от времени он клал исписанные тонким почерком листы бумаги. Это были стихи. Последние стихи уходящего из жизни поэта.
В русскую литературу река орлиного имени Кодо́р вошла с рассказом Максима Горького. Рассказ этот о том, как в один из осенних дней голодного и мрачного 1892 года его автор стал восприемником нового жителя «земли русской» — человека «неизвестной судьбы». Кто знает, что стало с тем крохотным человеком, который громким криком на берегу горной кавказской реки возвестил о своем появлении на свет божий и которому Горький от всего сердца пожелал:
— Шуми, орловский! Кричи во весь дух...
Может, так и вышло, что имя и голос этого орловца прошумели в новой жизни, на обновленной русской земле. Только этого мы, к сожалению, не знаем. Но зато хорошо известно, как сложилась судьба целого народа, который живет по обоим берегам Кодора, Бзыби и в горах, возвышающихся над этими реками и теплым морем. А ведь в те далекие годы и его судьба была неизвестной. Небольшой народ этот, абхазцы, издревле населял землю, похожую на рай. Но жизнь абхазцев была подобна жизни в преисподней, и впереди — ни лучика, ни просвета. Десятки, сотни лет было в обиходе абхазском тоскливое, как плач над покойником, слово «махаджиры».
