Я поехал дальше. В с. Малая Токмачка стоял отряд под командой Ищенко[125], здорового, красивого детины в немецкой шубе и большой папахе. Его тачанка была обвешена коврами, четверка лошадей в новой немецкой упряжи и сетчатых попонах напоминала выезд старого помещика. Конная свита одета не хуже господина: через плечо на ремне свисали сабли, за красными поясами торчало по два револьвера, висели бомбы.
В Малотокмацком отряде было до 400 человек. «Батько»его охотно обещал избрать делегата на съезд.
Следующим пунктом было Орехово. На перроне расхаживали повстанцы в боевой готовности. Верстах в двух, на южном горизонте, виднелась в окопах наша цепь, изредка стрелявшая в подступавшего неприятеля (немцев-колонистов). Позади станционного здания играла гармошка, слышались залихватские выкрики:
Мы пошли посмотреть. Человек двести стояли кольцом. В середине носился в присядку плотный мужчина средних лет. Длинные черные волосы свисали на плечи, падали на глаза. «Рассыпались лимоны по чистому полю, Убирайтеся кадеты, давайте нам во-о-олю!» — выкрикивал он.
— Это наш батько Дерменжи[126], — пояснил нам один из повстанцев. Вдруг на позиции затрещали пулеметы и винтовки. Два верховых скакали во весь опор и кричали:
— Немцы наступают!
«Батько»крикнул: «Ну, сынки, собирайся».
— На фронт, на фронт с гармошкою! — заревела толпа. И они, спеша и спотыкаясь в разброд побежали на позиции.
Противник был несерьезный, и вскоре стрельба утихла.
Дерменжи снова появился на станции. Я представился и заговорил о целях моего приезда. Он охотно откликнулся.
Нас обоих вызвал к аппарату Махно. Он спрашивал, правда ли, что немцы колонии Блюменталь вооружились и делают налеты на наши села, что ими сожжено ближайшее село Копани. Получив утвердительный ответ, он просил Дерменжи, чтобы к его приезду был подготовлен отряд, с которым он мог бы выступить на немецкую колонию.
Когда Махно со вторым гуляйпольским батальоном отъезжал со станции Пологи, я выехал из Орехова в Жеребец.
Станцию занимала застава местного отряда, который соединился с рождественским и другими, более мелкими. Командовал ими Правда[127].
В селе меня поразило обилие пьяных повстанцев, разъезжавших на убранных коврами и одеялами тачанках. Село представляло собой какой-то шумный кабачок. В церкви били в набат, и крестьяне торопились на митинг. Пошли и мы. Стояли, стояли, а организатор митинга все не появлялся.
Я выступил с речью о текущем моменте и коснулся вопроса об организации Советов. Вдруг вижу — на площадь мчится кавалькада верховых, а посредине тачанка. На ней, зарывшись в подушки и подняв костыли, сидел безногий «батько»Правда. Он въехал в толпу что-то крича. Я понял, что надо скорее заканчивать речь.
— Кто приехал, что говорит? Я сам батько. У нас свой штаб. Что мне Махно? — кричал Правда, размахивая вокруг костылями. Мне стало ясно, что имею дело с типом, каких еще не встречал, и крикнул: «Ура, батько Правда!»Толпа заревела, и Правда в восторге понизил тон.
Он, стоя на коленях в тачанке и размахивая костылем, обращался к мужикам побогаче: «Слухайте, дядьки! Будемо сидети на вашш шш до того часу, поки ви нас як слщ не напоетте. Шию об’шо, спину будемо гризти, а не видемо. Скорие варить две бочки самогону, тоди завтра видемо»[128].
Не помня себя от возмущения, я подбежал к нему, выхватив из кобуры маузер. Вскочив на подножку тачанки, в резкой словесной форме выразил свое негодование его поведением. Потом приказал кучеру ехать на станцию к аппарату, чтобы переговорить с Махно. Вспомнив, что за такую же историю в него уже раз стреляли, «батько»присмирел и по дороге на станцию начал меня упрашивать.
— На, потяни с горлышка! — говорил он, доставая из-под одеяла четверть самогона.
Махно не удалось вызвать. Правда обещал больше не повторять такого, и дал слово увести отряд (свыше 300 человек) на Александровск. Вернувшись к отряду, он сразу выслал на съезд делегата.
В с. Камышеватке, куда собирался Правда, стоял местный отряд, доходивший, приблизительно, до 200 человек. Его командиру я написал записку, что штабу Махно желательно было бы занять Александровск, и если эта задача посильна, чтобы он это сделал, соединясь с Правдой, а также чтобы прислал на съезд делегата.
Мы уехали обратно в Орехово. Нас интересовал результат боя в колонии Блюменталь.
Станция была битком набита ранеными. Они беспомощно стонали, перевязывая друг другу раны грязными клочками материи. Медицинского персонала тогда в отрядах не было.
Поезд Махно стоял напротив перрона, и у паровоза столпился народ. Махно кричал:
— В топку его, черта патлатого! Ишь, паразит, разъелся!
Мы подошли и увидели, как Щусь, Лютый и Ленетченко возились на паровозе с чрезвычайно толстым, бородатым стариком в черном. Он стоял на коленях у топки. Щусь открыл дверцы и обратился к нему:
— Ну, водолаз, работаешь на врагов наших, пугаешь адом кромешным на том свете, так полезай в него на этом!
