— Да, на учебу. В Академию Генерального штаба! — торжественно провозгласил Акименко. — Все, что ты можешь сказать, наперед знаю… Если б меня коснулось, также возражал бы. Но не тебе же растолковывать, что для победы над врагом нам нужны командиры отличной подготовки… Да и потом, — голос генерала обрел привычную властность, — приказ есть приказ…
Да, приказ есть приказ, его надо выполнять. С тяжелым камнем на сердце попрощался я с командирами, политработниками и солдатами полка и отправился с фронта в далекую дорогу, в Ташкент.
В Ташкенте Академии Генштаба не оказалось. Здесь находилась академия имени Фрунзе.
Ничего другого не оставалось — явился к начальнику этой академии генерал-лейтенанту Н. А. Веревкину-Рахальскому, помнившему меня еще по годам моего «студенчества».
— Что поделать, — сказал Николай Андреевич, — какой-то писарь недоглядел. И придется тебе, пока запросим Москву, оставаться в нашем распоряжении.
Нет ничего томительнее безделья и вынужденного «туризма» — тут тебя ни минареты не трогают, ни журчание арыков, ни вся прочая ориентальная экзотика.
Через десять дней опять стою перед Н. А. Веревкиным-Рахальским.
— Пока ничего… Потерпи, поизучай Среднюю Азию…
— Товарищ генерал, разрешите мне самому выехать» в управление кадрами НКО для получения направления на фронт.
— Хочешь, чтоб начальника академии объявили пропагандистом партизанщины? Нет, придется ждать приказа. А пока, чтоб не скучать, помоги генералу Мотову на курсах усовершенствования. Один он, а слушателей на курсах человек двести. Подготовь разработки по тактике…
Ушел. Стал писать разработки. Пишу, перо само по себе по бумаге бежит, а я про себя ругаю всех: генерала Акименко, пославшего меня в разгар боев в Ташкент, штабистов, которые не знают, куда какую академию эвакуировали, кадровиков, которым наплевать на какого-то там Бабаджаняна: хочется ему, видите ли, из Средней Азии поближе к Черному морю…
В Крыму и на Украине, у Харькова, идут кровопролитные сражения. В начале июля наши войска вынуждены были оставить Севастополь, немцы остервенело рвались на Воронеж, военное положение объявили в Сталинградской области.
Самому уехать? Но как — документы в канцелярии у Веревкина-Рахальского, угодишь в дезертиры.
Как всегда бывает, вызов пришел, когда я уже окончательно отчаялся.
Примчался в Москву, в НКО, в управление кадрами. Не тут-то было, говорят: «Ждите, не вы один». Заперли в общежитие, резервистов там тьма-тьмущая.
Жду и жду, а подо мной, что называется, земля горит. Еще бы, столько сводок Совинформбюро наслушаешься за день, уже не сможешь со спокойной совестью в резерве сидеть: Донбасс оставили, Ростов снова сдали, под Сталинградом жестокие бои, враг рвется на Кавказ…
Наконец дошла до меня очередь. С удивлением узнаю: на меня сделано представление — в командиры… механизированной бригады.
— Тут явная ошибка, — пытаюсь втолковать кадровикам, — пехотинец я.
— Знаем, — снисходительно улыбается кадровик, — ! изучили ваше личное дело. Но… — он доверительно перегнулся ко мне через стол, — есть решение отобрать из командиров пехотных полков на руководство механизированными бригадами. Таких бригад сейчас создается… — кадровик таинственно понизил голос, — очень много.
Итак, я в распоряжении командования бронетанковыми войсками Красной Армии. И было бы это событие игрой судьбы, в данном случае олицетворенной в чине кадровика из Главного управления, если б не его последняя доверительная фраза о том, что в Советских Вооруженных Силах создается много новых механизированных бригад.
Что это все-таки означает, думал я: «Внимание, танки!»? Вспоминалась, однако, и другая предвоенная книжка Гудериана, она называлась знаменательно: «Бронетанковые войска и их взаимодействие с другими родами войск». В ней ведь «создатель немецких бронесил», как его величали в буржуазной военной литературе, все-таки признавал, что ни один отдельно взятый род войск не в состоянии решать все задачи, возникающие на поле брани, хотя и торжественно провозглашал: броня, движение и огонь — существеннейшие признаки новых средств атаки…
Я знал, что за поражение под Москвой Гудериан отстранен от командования танковой армией. Но это отнюдь не привело к уменьшению на советско-германском фронте количества танков противника, генералитет вермахта продолжал осуществление гудериановских идей о гегемонии танков в войне.
Значит, противнику собираются противопоставить достаточное количество танковых сил. Когда это произойдет, вот тогда вступят в действие другие факторы.
«Что ж, поживем, увидим», — размышлял я в вагоне поезда, который поразительно медленно, пережидая все авиационные бомбежки, пробивался в город Калинин. Я ехал в распоряжение командира 3-го мехкорпуса генерала М. Е. Катукова, к которому был назначен командиром 3-й механизированной бригады.
Танки… Я много думал о них, еще будучи слушателем академии, я представлял их в бою, видел, как они помогают стрелковым подразделениям прогрызать оборону противника…
