Однако наша решимость выполнить задачу, сочетавшаяся с естественным боевым волнением, была омрачена на рассвете, когда резко усилился юго-западный ветер и повалил густой мокрый снег. Видимость уменьшилась до 50-70-ти метров, а затем и до десяти. Разрывы снарядов и мин в ходе, начавшейся в девять с половиной часов, артподготовки, мы с комбатом и командиром дивизиона уже не видели и точность стрельбы оценить не могли.
Командир роты старший лейтенант Михаил Васильевич Тулейкин и я, каждый из своего танка, проверили возможность наблюдения в направлении атаки, совпадавшем со встречным ветром. Я многократно протирал объектив прицела, но его тотчас же залеплял летевший навстречу снег. Смотровые приборы механика-водителя и башни забивало снегом намертво.
Тотчас по радио доложил командиру полка о том, что танки в атаку посылать нельзя.
— Та же погода у нас. Мою просьбу об отмене атаки докладывают вверх! — ответил подполковник Ершов.
Об опасности «слепой» атаки я доложил и комбригу. Поддержал нашу просьбу прервать подготовку и отложить атаку и полковник Кукушкин. Однако по непонятной причине в этом было отказано. Почему так поступил генерал-лейтенант Курочкин? Может там, где он сам был, видимость была лучше? Это мы так и не узнали.
Взволнованному командиру роты, стараясь не выдать свое беспокойство, говорю:
— Миша, даже после развертывания в боевую линию, сколько позволит огонь противника, атакуйте с открытыми люками. Еще раз напомните механикам-водителям, чтобы вели танки строго по заданному азимуту.
Танковая рота перешла в атаку. Мой танк шел рядом с танком командира роты. Танки направляющего взвода, за которым мы шли, тотчас исчезли в белой мгле. Артиллерия перенесла огонь в глубину, отчего на время стало тише.
Словно из снега вышли из окопов стрелки в белых комбинезонах и двинулись за танками в ту же мглу. Артиллерия и минометы противника открыли сильный огонь, видимо заградительный, но разрывы снарядов и мин слышались на рубеже, находившемся уже сзади нас.
Танки двигались медленно, но, несмотря на это, пехота часто залегала и отставала. Огонь, открытый танками, оказывал на противника, конечно, не столько поражающее, сколько психологическое воздействие. Прошу по радио комбата:
— Не отставайте от танков, опасность поражения пока невелика.
— Понял! Тороплю, но тыкаются, как слепые котята — не знают, куда идти.
— На шум моторов идти, на шум моторов! — крикнул я в эфир комбату.
Когда огонь противника усилился, хотя и не был прицельным, и появились раненые, пехота залегла основательно. Саперы же, перебегая по колеям, образованным в снегу гусеницами танков, упорно шли за ними.
И вот рота миновала те самые сомнительные ДЗОТы противника, которые, как и предполагалось, оказались ложными. При проверке одного из них командир моего танка с саперами обнаружили две катушки кабеля и уже окислившиеся патронные гильзы.
Затем танки перешли первую траншею у северной окраины деревни, а в 50-80-ти метрах за ней — ДЗОТы, только что покинутые отошедшими гитлеровцами. И там и там просматривались трупы, брошенное оружие, а в ДЗОТах — две 47-миллиметровые пушки и пулемет. Ни один ДЗОТ нашей артиллерией не был разрушен. Противник отошел на подготовленную позицию за речку Вязовку, откуда и вел огонь.
Без захвата южного берега речки стрелковыми ротами нельзя было найти и оборудовать броды для танков. Комбат по радио заверял, что роты продвигаются, а они не появлялись. Тогда я на танке вернулся назад, отыскал одного из командиров стрелковых рот, объяснил обстановку и попросил быстро выдвинуться к танкам.
— У меня нет больше кабеля, а без проводной связи с комбатом вперед идти запрещено.
— Выходит, вам для успеха нужны не танки, а кабель! — с возмущением сказал я. — Возьмите его в немецком ДЗОТе!
Во время встречи с командиром этой роты стало ясно, что комбат за своими ротами не продвинулся. Между тем ушло полчаса, пока рота выдвинулась к танкам, а позже — непосредственно к речке. Здесь огонь противника, хотя и неприцельный, был сильным, поэтому попытка роты перейти на южный берег не удалась. Нужен был весь батальон.
В это время ошарашил доклад Тулейкина о застревании левофлангового танкового взвода. Позже выяснилось, что взвод несколько отклонился влево и попал в болото; теперь он лишь с места вел огонь.
Около 16-ти часов уменьшился ветер и снегопад. Начало проясняться. Танкисты быстро прочистили оптику. Осмотревшись, был рад, что рота, кроме одного взвода, не потеряла свое направление. Стрелковая рота и саперы заняли окопы, ходы сообщения и некоторые ДЗОТы противника вблизи речки.
По мере прояснения с обеих сторон нарастал огонь, вскоре ставший ураганным. По башне барабанили пули.
— Миша, организуйте огонь, он — беспорядочный, — говорю по радио командиру роты.
— Понял! Начну с ДЗОТов и траншеи за Вязовкой.
Он быстро и четко организовал огонь, и вскоре стрельба гитлеровцев ослабла.
— Эх, пехоту бы сейчас, пехоту в атаку за речку! — кричит Тулейкин по радио.
— Понимаю, но имеющейся мало. Жду! — ответил я.
