Этот эпизод и этот разговор со временем забылись. В училище жизнь быстротечна и кипуча, как вода в весеннее половодье. Спрессованный в часы и минуты распорядок дня нес курсантов без остановки и в конце концов вынес вначале на залитый весенним солнцем училищный плац — на торжественное построение по случаю выпуска, а затем — на фронт. И здесь, на дорогах войны, гвардии младший лейтенант Дронов сполна хлебнул всего — и опасностей, и лишений, и того физического и морального изнурения, когда кажется, что еще один маленький надрыв силы — и человек не выдержит, сломается и рухнет, как подпиленное деревце…
Особенно велико напряжение в наступлении. Оно поднимает моральный дух, но изматывает физически. И то, во что не верилось, случилось с Дроновым однажды осенней ночью, когда батальон, выбив противника из населенного пункта, весь остаток дня закреплялся на захваченном рубеже, а с наступлением темноты получил приказ преследовать отступившего врага, не дать ему оторваться.
Шли по пересеченной местности. Ночь была не сырая и не холодная. Дорога привела в лесок, стало темно. Двигались медленно, ориентируясь по видневшемуся над головой просвету, прислушиваясь к чуть слышным впереди голосам людей и поскрипыванию тележных колес. Дронов знал: впереди идет 1-я рота, а за ней — «хозяйство» начальника штаба батальона.
Юрий шел впереди взвода. Было около четырех утра. За спиной слышались шаги, пулеметчики тихо переговаривались. И все это стало странным образом смешиваться в голове и куда-то пропадать. Голова наполнялась тупой тяжестью, Дронов стал «клевать носом». А ноги шли, выбирали дорогу, обходили ямки, поворачивали в сторону, как поворачивала дорога. Дронов с трудом соображал, где он и что с ним происходит, а потом и вовсе перестал понимать и чувствовать себя и окружающую действительность. Сколько так продолжалось — несколько секунд, минуту, две? Вдруг его голова стукнулась обо что-то твердое, и он проснулся, открыл глаза… Да, Дронов уснул и какое-то время шел во сне, пока не наткнулся на задний борт стоявшей на дороге машины…
Он открыл глаза, стряхнул оцепенение, увидел перед собой серый прямоугольник автомобильного кузова и вновь почувствовал себя в суровой реальности. Он ясно осознавал, что только что спал на ходу. И, пожалуй, самым невероятным в этом было то, что он совсем не удивился тому, что с ним произошло. Тут же вспомнились курсант-лыжник и тот разговор с лейтенантом. «Как давно это было и каким наивным я тогда был», — подумал Дронов, поеживаясь от прохлады и обходя сбоку машину, оказавшуюся на его пути…
Быть сутками на ногах — обычное состояние на фронте. Ежечасное физическое напряжение, изматывание сил хуже болезни, вредней и опасней голода. Когда плечи наливаются свинцом, спина огнем горит от натуги, к ногам, кажется, привязаны тяжеловесные гири, а конца пути не видно, то голова сама клонится к земле и лезут в эту голову серые, невеселые мысли. Хуже нет такого состояния, его надо любой ценой снять, ведь солдату, возможно, через пять минут идти в бой…
В этих случаях нет лучшего лекарства, чем песня, и нет дороже человека, чем запевала. Был в батальоне голосистый гвардеец сержант Каширин. Ростом не взял, зато голосом природа не обидела — пел, как соловей. Голос у Каширина был чистый, звонкий и сильный. И вот когда батальон, пройдя полтора десятка километров, как говорили солдаты, вытягивал из ног последние жилы, комбат гвардии майор Ольшевский прибегал к песенному «лекарству». По ротам передавалась команда:
— Каширина — в голову колонны!
Команда доходила до сержанта, и он, подхватив правой рукой автомат, трусцой обходил одну колонну, другую — выдвигался вперед. И удивительная вещь происходила с батальоном. Бойцы оживали, поднимали головы, веселели. Они знали, зачем комбат вызвал Каширина, куда тот так заспешил, и улыбались. В строю слышались одобрительные реплики:
— Сейчас ему комбат поставит боевую задачку…
— Каширина хлебом не корми — дай только спеть…
— Сейчас выдаст, ох, выдаст…
Все ждали. И вот впереди, над строем, взлетал высокий каширинский голос:
Батальон дружно подхватывал:
Крепли голоса, песня набирала силу, поднимала настроение, наполняла сердца бодростью, легкостью. Песня звала вперед, и люди шли, будто сбросив с ног пудовые гири…
Вот что делал Каширин — батальонный чародей, незаменимый запевала. В бою комбат и солдаты думали о нем, боялись, как бы Каширина не срезала пуля, не скосил осколок. На длительном марше комбат сажал запевалу на бричку, давал ему отдохнуть минут десять, а потом ставил в голову колонны, рядом с собой, и говорил:
— Ну-ка песню, Каширин…
И Каширин выводил, как по нотам:
