— Сейчас у тебя кое-что другое лопнет, — голосит она, а у самой зенки вот-вот из орбит вылезут. — Деньги эти скоплены мне на похороны, и я требую их вернуть. Сразу видать: такой и мертвого оберет — не побрезгует.
— Так, может, это не он, — промямлила Мардж.
— А вас, девушка, не спрашивают, — отрезала Оливия-Энн.
— Это он, он стырил, как пить дать, — заключила Юнис. — Да вы в глаза ему загляните: черные, вороватые!
Я зевнул и ответил:
— Как говорят в суде, если одна сторона выдвигает ложные обвинения в адрес другой стороны, то первая сторона может быть заключена под стражу, даже если для защиты всех причастных лиц достаточно запереть первую сторону в психлечебнице штата.
— Бог правду видит, да не скоро скажет, — голосит Юнис.
— Сестрица, — распалилась Оливия-Энн, — коли не скоро, ужель мы без Него не управимся?
И Юнис как с цепи сорвалась — бросилась ко мне с неописуемым выражением лица, подметая пол своей хламидой. Оливия-Энн засеменила чуть позади, а Блюбелл взвыла так, что этот вой, наверное, долетел до Юфалы[8] и эхом вернулся обратно; Мардж тем временем стоит поодаль, заламывает руки и скулит:
— Ну пожалуйста, пупсик, отдай ты ей эти деньги.
В ответ я только и сказал:
—
— Нет, вы на него полюбуйтесь, — заводит Юнис, — отлеживает тут задницу изо дня в день, даже марки почтовой не лизнет.
— Жалкая личность, — кудахчет Оливия-Энн.
— Можно подумать, ребенка вынашивает он, а не бедная наша девочка, — продолжает Юнис.
А Блюбелл поддакивает:
— И то правда.
— Неужто, — говорю, — закопченные кастрюли пришли котелку за черноту пенять?
— И как этому мерзавцу наглости хватает оскорблять меня в моем же доме, где он проедается три месяца кряду? — орет Юнис.
Я аккуратно стряхиваю пепел с рукава и не моргнув глазом отвечаю:
— Доктор Картер диагностировал у меня тяжелую форму цинги, а потому нервничать мне противопоказано, иначе изо рта пена хлынет и я, не ровен час, кого-нибудь укушу.
И тут Блюбелл осмелела:
— А почему б ему не вернуться к своему отребью, в Мобил, мисс Юнис? Я уж запарилась ведро за ним выносить.
Лучше бы эта черномазая молчала, потому как своим выпадом она меня взбесила так, что в глазах потемнело.
Внешне спокойный как удав, поднимаюсь я с дивана, вытаскиваю из подставки зонт — и давай лупить черномазую по башке, пока зонт не переломился точнехонько пополам.
— Ах, мой шелковый японский зонтик! — заверещала Оливия-Энн.
Мардж — в слезы:
— Ты убил Блюбелл, убил несчастную Блюбелл!
Юнис толкает Оливию-Энн в бок:
— Не иначе как он спятил, сестрица! Беги! Беги за мистером Таббервилем!
— Не люблю я мистера Таббервиля, — заявляет Оливия-Энн. — Побегу лучше за своим тесаком.
И только она рванулась к дверям, как я, почуяв смертельную опасность, повалил ее коронным блокирующим захватом. Но при этом сильно потянул спину.
— Он ее укокошит! — завыла Юнис, да так пронзительно, что оконные стекла задребезжали. — Он всех нас укокошит! Я тебя предупреждала, Мардж! Быстро, дитя, подай-ка мне отцовский клинок!
И Мардж, сняв со стены саблю, протягивает ее Юнис. Извольте: преданность жены мужу! Дальше — больше: Оливия-Энн саданула мне по колену, да так, что я волей-неволей ослабил захват. В следующий миг она уже мчалась по улице и распевала:
—
Тем временем Юнис носилась по гостиной, размахивая саблей направо и налево, — я едва успел на пианино забраться. Тогда она взгромоздилась на круглый стул-вертушку (как он уцелел под весом этого чудовища — загадка).
— А ну слезай, — орет, — подлый трус, покуда я тебя на фарш не порубила! — и наносит удар саблей: царапина с полпальца осталась, могу показать.
К этому моменту Блюбелл уже оклемалась — и шмыг на улицу вслед за Оливией-Энн. Думаю, они всерьез вознамерились меня порешить, и один бог знает, чем бы кончилось дело, если бы Мардж не грохнулась в обморок.
Вот и все, что я могу сказать о ней хорошего.
Дальнейшее точно изложить не берусь; помню только, как нарисовалась вооруженная здоровенным тесаком Оливия-Энн во главе оравы соседей. Но коль скоро гвоздем программы стала Мардж, ее, наверное, сообща поволокли в спальню. В общем, стоило им отойти, как я немедленно забаррикадировался.
Завалил дверь вонючими черно-зелеными креслами, придвинул огромный стол красного дерева, весом в пару тонн как минимум, а до кучи — стойку для шляп и прочий хлам. Окна закрыл, опустил шторы. Весьма кстати нашел пятифунтовую коробку вишни в шоколаде, «Сладкая любовь» называется, и только что надкусил сочную, мягкую вишенку. Время от времени кто-то барабанит в дверь с другой стороны, голосит и умоляет. То-то же, вон как теперь запели. Ну а я что… я, в свою очередь, то и дело наигрываю им какой-нибудь мотивчик — пусть не сомневаются: настроение у меня превосходное.
(1945)
