Она не стала повторять вопрос. Было ясно, что частично она сможет выполнить требуемый ритуал, просто назначив собственную цену. Волоча по полу дурацкое манто, она прошла в дальний угол, где стояло бюро, и, размашисто водя ручкой, выписала чек со своего личного счета: ей не хотелось, чтобы муж узнал о потраченной сумме. Больше всего на свете миссис Чейз терпеть не могла чувства утраты; невесть куда задевавшиеся ключи, закатившаяся в водосток монетка были ранящими символами грабежа и обмана, этих верных спутников жизни. Это чувство посетило ее в то мгновение, когда она вручила чек Элис Северн, а та не глядя сложила его и сунула в карман жакета. Чек был на пятьдесят долларов.
— Дорогая, — сказала миссис Чейз с притворным участием, — ты обязательно мне звони и рассказывай, как у тебя дела. Ты не должна страдать от одиночества!
Элис Северн не поблагодарила миссис Чейз и, выйдя из квартиры, не стала прощаться, а взяла ее руку, положила сверху ладонь и ласково потрепала — так хвалят собаку за выполненную команду. Закрыв за ней дверь, миссис Чейз уставилась на свою руку и даже поднесла к губам. От кожи еще исходило тепло чужого прикосновения. Так она стояла, дожидаясь, когда же это тепло выветрится. Вскоре ее рука опять стала холодной.
(1950)
До ближайшего города от тюремного хозяйства двадцать миль. Сосна и сосна, большие леса стоят между этим хозяйством и городом, в этих лесах и работают заключенные: подсачивают сосну для живицы. Тюрьма и сама в лесу. Она виднеется в конце рыжей, в рытвинах дороги, за забором, увитым колючей проволокой, как виноградной лозой. Там, за этим забором, живут сто девять белых, девяносто семь негров и один китаец. В двух бараках — больших домах из неструганых бревен под толевой крышей. Белые в одном бараке, негры с китайцем в другом. В каждом бараке есть просторная пузатая печь, но зимы тут холодные, и по ночам, когда сосны веют морозом и хлещет льдистым светом луна, растянувшиеся на железных койках мужчины не могут заснуть, и цветное пламя печи играет у них в зрачках.
Те, чьи койки стоят ближе всех к очагу, — люди важные: их уважают или их боятся. Мистер Шеффер — один из них. Мистер Шеффер — так его и называют в знак особого почтения — человек высокий, поджарый. У него рыжеватые волосы с проседью и лицо изнуренное, как у монаха; на нем совсем нет плоти; все кости видны; и глаза у него скучного, тусклого цвета. Он умеет читать и умеет писать, умеет складывать цифры столбиком. Когда кто-нибудь получает письмо, то несет его к мистеру Шефферу. Письма все больше жалостные, печальные; очень часто мистер Шеффер с ходу сочиняет более приятные вести, а что на странице написано, он не читает. В этом бараке еще двое умеют читать. И все равно один из них носит свои письма мистеру Шефферу, и тот из любезности никогда не читает правду. Сам мистер Шеффер писем не получает никогда, даже на Рождество: видно, у него нет друзей за стенами тюрьмы, а здесь и подавно — то есть близких друзей. Не всегда это так было.
Однажды в зимнее воскресенье, несколько зим тому назад, мистер Шеффер сидел на барачном крыльце и вырезал куклу. У него на это талант. Куклы у него вырезаны по частям и потом скреплены пружинкой; руки-ноги двигаются, голова крутится. Как сделает таких кукол штук десять, тюремный капитан их отвозит в город, и там их продают в магазине. Таким способом мистер Шеффер зарабатывает деньги на конфеты и на табак.
В то воскресенье, когда он сидел и вырезал пальчики на крохотной ручке, на тюремный двор прогрохал грузовик. Молодой парнишка, прикованный наручниками к капитану, выбрался из кузова и стоял, щурясь на зимний призрак солнца. Мистер Шеффер бегло на него глянул. Ему тогда было пятьдесят, и семнадцать из этих лет он провел здесь, в тюрьме. Он не стал подниматься с места из-за нового арестанта. Воскресенье в тюрьме выходной, по двору шлялся народ, грузовик обступили. Потом Кайло и Арахис пошли докладывать мистеру Шефферу.
Кайло сказал:
— Иностранец он, новенький-то. С Кубы. А волосы — желтые.
— Поножовщина, капитан говорит, — сказал Арахис, который сам сидел за поножовщину. — Матроса порезал в Мобиле.
— Двух матросов, — сказал Кайло. — Драка в кабаке, всего делов. И ничего он им не сделал.
— Ухо мужику отрезать? Это, по-твоему, ничего? Два года, капитан говорит, ему припаяли.
Кайло сказал:
— Гитара у него — вся-вся в бриллиантах.
Становилось темно для работы. Мистер Шеффер сладил части своей кукле и, держа за ручки, усадил ее к себе на колени. Скрутил цыгарку; сосны были синие от заката, дым цыгарки висел в холодных прохладных сумерках. Он видел, как по двору шел капитан. Немного поотстав, за ним шел светлый парнишка, новенький. Он нес гитару, утыканную бриллиантами из стекла, они лучисто мигали, и арестантская одежа была ему велика; как балахон маскарадный.
