Она думала, что пришла сюда в поисках Лилианы. Но сейчас видела здесь только вещи Леонарда: кожаный бювар на полке, потрепанную коробку со «змеями и лестницами», теннисную ракетку, все еще в жестком чехле, приготовленную для очередного турнира. Были ли они на самом деле, эти теннисные матчи? Или все те дни он проводил с Билли? Любил ли он ее так, как любил Лилиану?
Цыганские фургоны. Адам и Ева.
«Ах, Леонард, что же мы натворили!» – подумала Фрэнсис. Она вспомнила, с какой жуткой решимостью он пытался вытолкать ее из комнаты в тот вечер. Вспомнила гримасу ярости и боли, искажавшую его лицо. Но он, конечно же, не предвидел ничего подобного; конечно же, не думал, что все так выйдет… Если бы только она могла поговорить с ним! Внезапно ей показалось просто диким, просто уму непостижимым, что поговорить-то уже нельзя. Она стаскивала труп Леонарда вниз по лестнице; она видела его на мраморном столе в морге; она наблюдала, как гроб с ним опускают в могилу, – но почему-то до этой самой минуты не осознавала с полной ясностью тот простой, убийственный факт, что когда-то он был здесь, а теперь его нет. Его веселые насвистывания, его дурацкие похвальбы, его протяжные зевки со стоном, его двусмысленные шуточки – ничего этого больше нет. Да где же он, где? Фрэнсис шагнула вперед и подняла лампу, словно ища Леонарда, который прячется где-то здесь, в темной комнате. Но даже пятна крови на ковре были неразличимы в полумраке. Наверное, такое же смятение, такое же безнадежное отчаяние она испытывала бы, если бы Леонарда тайно похитил злой волшебник.
Фрэнсис услышала скрип половиц на лестничной площадке и обернулась. В открытую дверь гостиной опасливо заглянула мать:
– С тобой все в порядке, Фрэнсис? Я решила пойти посмотреть, чем ты тут занимаешься.
После некоторого колебания Фрэнсис ответила:
– Я думала о Леонарде.
Видимо, мать услышала, как у нее дрогнул голос. Она вошла в комнату.
– Я тоже о нем думаю, очень часто. Да, он поступал нехорошо, нечестно по отношению к миссис Барбер, но все равно всем нам его очень не хватает. Я до сих пор обмираю от ужаса, когда представляю, как он лежал там, в проулке. А ты?
– Я тоже, – искренне сказала Фрэнсис.
– И все его вещи по-прежнему здесь…
Мать тяжело вздохнула и поцокала языком:
– Боже, боже. – Она говорила тихо, и слова свои сопроводила мягким жестом, но по всему было видно, сколь тяжкое бремя горя лежит на ней. – Какой несчастливый дом для мужчин. Да и для женщин тоже, следует добавить. Но я знаю, что твои братья покоятся с миром.
– Точно знаешь?
– Без тени сомнения. И они, и твой дорогой отец. И мистер Барбер тоже – хотя трудно представить, что он упокоился, такой он был живой и подвижный. Вон, смотри, его теннисные туфли, все подметки стоптаны. Помню, после смерти твоего отца я нашла его трубку, забитую табаком – свежим табаком, готовым зажечься от спички. Это было чуть ли не страшнее, чем видеть его в гробу. Миссис Барбер придется тяжело, когда она вернется за своими вещами. Она что-нибудь говорила тебе на сей счет? Безусловно, в голове у нее прояснится, как только этот ужасный судебный процесс останется позади. Но она хоть как-то давала понять, какие у нее планы на будущее? Она останется у матери, полагаю?
– Я не… не знаю. Да, наверное.
– Ты обязательно скажи ей, что мы ее не торопим. А когда миссис Барбер съедет… – Мать сделала паузу. – Ну, нам ведь придется начать все сначала, да? Искать новых постояльцев?
Господи, какая ужасная мысль!
Но Фрэнсис кивнула:
– Да. Что еще нам делать, если мы хотим остаться здесь? Но с другой стороны, дом… я даже не знаю. Он весь разваливается.
– Увы.
– Я надеялась, что сумею как-то все наладить, но…
– Ты сейчас не думай об этом. Мы как-нибудь после разберемся, ты да я. Теперь этот дом – просто куча кирпичей и извести. Сердце его перестало биться, Фрэнсис, уже много лет назад… У тебя страшно усталый вид, опять. Все эти судебные дела! Лучше бы тебе держаться от них подальше, честное слово! Ты и вправду думаешь, что завтра все закончится?
Фрэнсис опустила глаза:
– Да, завтра все закончится.
– Но не для парня и его бедной матери. Господи, в какой кошмар нас затянуло! Если бы ты еще летом сказала мне… нет, я ни в жизнь не поверила бы. Ах, поскорее бы вздохнуть свободно, когда все останется позади!
Мать отвернулась, зябко потирая ладони, и Фрэнсис вдруг увидела, как немощно она сутулится, как по-старчески взялась за косяк, выходя за дверь.
Во рту у нее вдруг пересохло.
– Мама…
Мать обернулась, вопросительно вскинув темные брови:
– Да?
– Если со мной что-нибудь случится…
– Случится с тобой? Ты о чем? Ох, давай только не будем впадать в депрессию. Ну-ка, соберись и стряхни уныние!
– Нет, погоди. Если со мной что-нибудь случится… я знаю, что не всегда была добра к тебе. Я знаю, что не была добра к отцу. Я всегда пыталась поступать так, как считала правильным. Но иногда все же…
Мать сомкнула руки перед собой и произвела пальцами сухой бумажный шорох:
– Тебе нельзя расстраиваться, Фрэнсис. Помнишь, что говорил доктор Лоуренс?
– Я… ты же никогда не станешь презирать меня, мама?
