– Война, – кисло сказал Грейпейт. – Последняя, она же мировая. Вся планета сошла с ума.
– Как же это произошло?
– Вот тут вы меня поймали. – Грейпейт чинно и не спеша стал излагать собственную точку зрения. – Я полагаю, причин было несколько. Так что, вполне вероятно, просто множество причин наложились друг на друга.
– Каких же?
– Разница в положении. Одни отличались цветом тел, другие – состоянием умов, и они не могли жить вместе. Одним хотелось побольше простору, побольше жратвы. Мир переполнился, и никто уже не мог пропихнуться туда, не выпихнув другого. Мой старик много рассказывал мне перед смертью и всегда заканчивал одним: если бы народ имел здравый ум и контролировал рождаемость, то этого могло и не быть…
– Ваш старик? – вмешался Фэндер. – Вы имеете в виду родителей, вашего отца? Разве вы сами всего этого не застали?
– Нет. Я ничего не видел. Я сын того, кто был сыном сына выжившего.
– Давайте вернемся в пещеру, – вмешался Спиди, уставший от этого немого разговора. – Я хочу показать ему нашу арфу.
Взрослые не обратили на это внимания, и Фэндер продолжил:
– Вы не думаете, что могли уцелеть и другие?
– Трудно сказать, – Грейпейт воспринял эту мысль без энтузиазма. – Может, бродят где на другой стороне земного шара, продолжая убивать друг друга, или обречены на голодную смерть, или умирают от заразы.
– А что это за болезнь?
– Не помню, как называется. – Грейпейт озадаченно поскреб маковку. – Мой старик говорил несколько раз, да я запамятовал. Да и что мне с того названия. Он сказал, что еще отец рассказывал ему, что болезнь была частью войны, она была изобретена и распространена с умыслом – и до сих пор не дает нам покоя.
– Каковы же ее симптомы?
– Жар и головокружение. Появляются черные опухоли под мышками. За сорок восемь часов ты становишься мертвее мертвого, и тебя уже ничем не спасти. Первые схватывают ее те, кто постарше. Затем заболевают и дети, если они не успеют как можно быстрее покинуть заболевших стариков.
– Совершенно незнакомая мне болезнь. – сказал Фэндер, неспособный определить признаки искусственно культивированной бубонной чумы. – В любом случае, я не специалист в медицине. – Он посмотрел на Грейпейта. – Но вы, похоже, избежали ее.
– Повезло, – предположил Грейпейт. – Или, может, я просто не мог подхватить заразы. До сих пор жив не только я, но и легенда о том, что в незапамятные времена несколько человек были невосприимчивы к этой хвори, будь я проклят, если знаю почему. Может, я один из этих огнестойких – но не особо рассчитываю на это.
– Так вот почему вы держитесь подальше от этих детей?
– Верно. – Грейпейт посмотрел на Спиди. – На самом деле я не должен был идти с этим парнем. Рядом со мной у него меньше шансов, чем без меня.
– Весьма осмотрительно с вашей стороны, – осторожно заметил Фэндер. – Особенно принимая во внимание, что вам, должно быть, одиноко.
Грейпейт ощетинился, и поток его мыслей стал агрессивнее:
– Я не горюю без компании. Я сам могу присмотреть за собой. Я живу в одиночку с тех самых пор, как мой старик оставил меня, чтобы окочуриться в одиночестве. Я крепко стою на ногах, чего и всем желаю.
– Я понимаю вас, – сказал Фэндер. – Вы должны простить меня. Ведь я чужестранец. И сужу по собственным чувствам. Я тоже время от времени бываю одинок.
– Как же так? – спросил Грейпейт, поглядев на него с удивлением. – Неужто вы хотите сказать, что вас оставили на произвол судьбы?
– Именно.
– Эх, человек! – пылко воскликнул Грейпейт.
«Человек!» Это была картинка, напоминавшая представление Спиди: образ зыбких очертаний, но с вполне определенным человеческим лицом.
Представитель старшего поколения землян реагировал на то, что он считал, скорее, ситуацией, чем свободным выбором, и реакция пришла на волне симпатии.
Фэндер отозвался тотчас же и твердо:
– Видите, в каких я обстоятельствах. Дружба с дикими животными ничего не принесет мне. Мне нужно мыслящее существо, друг, которому понравилась бы моя музыка и который забыл бы про мою внешность, существо достаточно разумное, чтобы…
– Не уверен, что мы настолько разумны, – вмешался Грейпейт. Он хмуро скользнул взглядом по окрестностям. – Особенно, когда смотришь на это кладбище вокруг и думаешь о том, что такие же слова о разумном произносились во времена моего прадеда.
– Всякий цветок расцветает из пыли прежних цветов, – сказал Фэндер.
– Что это за «цветы»?
Марсианин испытал чувство, схожее с потрясением. Он тут же изобразил телепатически картину: трубчатые лилии, алые и сияющие, – и мозг Грейпейта вертел ее так и сяк, все никак не признавая в ней рыбу, мясо или растение.
– Растения вроде этих. – Фэндер сорвал несколько стеблей зелено-голубой травы. – Только крупнее, красочнее и ароматнее. – Он передал сверкающий образ поля в квадратную милю шириной и длиной, полного трубчатых лилий, красных и сияющих, названия которым он не смог бы подобрать на земном языке.
– Вот так петрушка! – воскликнул Грейпейт. – У нас здесь такого отродясь не водилось.
