Вот я в Алма-Ате. Кругом высокие горы в снегу. Городок чистенький, с прямыми улицами, асфальтирован. Но скучный по вечерам, лают собаки, совсем как в деревне, а в пять утра кричат петухи. Движенья мало. Я пою в очень красивом оперном театре. Два концерта в вечер. В 7.30 и 10.30 ч. С микрофонами. Принимают, как везде, — горячо. Жрать нечего. Рестораны ужасные, и в них только селедка и баран — очень старый, со времен Тимура. Мне купили на базаре кусок мяса, и я его ем и на обед и на ужин. Два кило хватит на все мои гастроли здесь, и больше ничего нет, кроме яблок, чудесных зимних яблок, кот[орые] я не ем, а переслать вам не с кем. Холодная весна. Днем солнце иногда. Деревья еще голые. Все же это лучше, чем Ташкент. Несмотря на высоту (1600 метров над уровнем моря), я здесь себя чувствую лучше, чем там. У меня теплый номер, электрическая печка, и меня хоть не трясет целый день. Отсюда 12-го утром на самолетике У-2 перелечу во Фрунзе. Вечером дам концерты. Там пробуду три дня и оттуда в Самарканд. Но для этого надо поездом вернуться в Ташкент и поездом же ехать в Самарканд. Довольно противные здесь поезда — мягких вагонов нет. Из Ташкента, когда ехал сюда 36 часов, в купе, рядом со мной, умер человек. Его так и везли в Алма-Ату, как мертвого, но заплатившего пассажира. На меня это подействовало, можешь себе представить как… Переписываться мы уже больше не сможем, но телеграфировать я тебе буду отовсюду, чтобы ты в любой момент знала, где я нахожусь. После Самарканда — Ашхабад, и конец. Больше городов нет. В Ашхабаде я сяду в большой самолет и через Баку, Сталинград — за 9 часов буду в Москве, если Бог сбережет.(…) Как мои доченьки дорогие? Убрали уже квартиру? Приеду я 27-го — 28-го. Привезу чего-нибудь к празднику… Работаю как пес — «бодро пою по казенке». В мае поеду в Киев, а потом июнь — июль буду жить с вами на даче. Эти вливания йода были большой глупостью с моей стороны, при них надо лежать, а не работать, и я чуть не сдох в Ташкенте — так плохо себя чувствовал.
Здесь разница во времени три часа. И когда я уже пью чай в 9 утра, в это время в Москве 6 часов. Я слушаю радио, и мне кажется, что я дома. Через 20 дней я уже буду дома, если Бог даст. Ну, Пекочка, целую тебя крепко. Учись хорошо. Это все, что я тебе смогу оставить. Ремесло. Целуй детей. Привет нашим бабушкам. Да хранит вас всех Господь Бог.
Дорогая Лиличка!
Сегодня в 2 ч. дня, закончив вчера гастроли в Орджоникидзе, сел в У-двашку и через 50 минут опустился в Нальчике. Я не хотел лететь в У-двашке, потому что болтает на ней ужасно, но потом подумал, сколько надо переться поездом, потом пересадка, а потом еще 2 часа машиной… и полетел. На мое счастье, погода внезапно похорошела, и меня даже не качнуло ни разу. Вот я и в Нальчике. Городок обычный. Гостиница неважная, но у меня номер чистый, и есть вода. Самое главное. Получил твою телеграмму (обе), но пока ты ответила (вчера вечером), в маг[азин]е уже все раскупили. Ну и слава Богу. Здесь я пробуду 2 дня — седьмого утром на машине уеду в Пятигорск — тут часа два езды по чудной дороге (немцы еще ее построили). В тот же вечер у меня концерт в Пятигорске, и утром уеду в Железноводск. А девятого буду в Кисловодске, где задержусь не больше двух-трех дней, — и в Ростов. Теперь пиши мне на Ростов Госфилармонию. <…> Я чувствую себя совсем неплохо и работаю без особого напряжения. Моя печень, очевидно, поправилась от овощей, кот[орые] я стараюсь есть все время. Я живу в поездке, как в деревне. Ничего не знаю. Сегодня, наконец, прочел «Правду» с описанием похорон бедного Василия
Ивановича и с Борькиной[25] статьей о нем, кстати, очень неплохой. Эта смерть произвела на меня очень сильное впечатление. Я вспоминаю его последний творческий вечер в ЦДРИ. Помнишь, когда он вышел, вся публика встала? Потом я был у него. Он был грустный и усталый. И больной, как Шаляпин. Уходят мои учителя и кумиры моей юности… Будут ли еще когда-нибудь такие гиганты актеры? Едва ли. Это уходит созвездие актеров до моей эпохи, а следующее уже мое… Да…
Ну, не будем предаваться грустным мыслям, будем верить, что Бог даст мне еще увидеть своих внучат! Пока все хорошо. Я очень бодро настроен. Как мама, уже уехала? Что говорят писенята? <…> Ужасно скучаешь по Москве и всему в поездке. Сегодня, на мое счастье, в номере у меня есть радио. Я пишу письмо тебе и слушаю хор Свешникова, и мне кажется, что я в Москве и мы с тобой сидим в зале Чайковского на их концерте. В Кисловодске, наконец, прочту твои письма. Ну пока, целую тебя крепочко и доченек любимых, да хранит вас Бог.
Р. S. Получили доченьки мои открыточки? И что говорили? Напиши.
Дорогая Пека!
