Кузьма лежал на нарах, задрав ноги на стену, глубокомысленно чесал живот. На звук шагов он скосил глаза. Увидев входящую Настю, удивился, сел, одёрнул рубаху.
– Настька? Здравствуй… Что случилось?
Настя, не отвечая, плотно прикрыла за собой дверь. Подумав, опустила засов. Подойдя к окну, закрыла и его, и в комнате стало темно. Кузьма испуганно привстал, но Настя остановила его, взяв за руку.
–
– Да что ты? - прошептал Кузьма, косясь на закрытое окно.
– Кузьма, милый, попросить хочу…
Голос Насти вдруг сорвался, и с минуту она сидела молча. Из-под её опущенных ресниц, блестя в свете лампадки, бежали слёзы. Кузьма не смел пошевелиться, боялся даже высвободить руку из Настиных пальцев. Наконец она перевела дыхание. Сдавленно сказала:
– Я знаю, ты мне скажешь, не будешь меня мучить. Ты ведь знаешь, ты ведь был там. Да? Был? Скажи…
– Где, Настя?
– Где Илья сейчас… Нет! - вскрикнула она, когда Кузьма попытался было возразить. - Нет,
Кузьма опустил глаза. Не далее как час назад он поклялся Митро, что до смерти не увидит родной матери, если кому-нибудь расскажет про Илью. А сейчас на него смотрели умоляющие, блестящие от слёз глаза Настьки, и он начал мучительно решать: так ли уж будет тяжело никогда не увидеть мать?
– Кузьма! Ну что ж ты молчишь? Кузьма, я в колодец брошусь! Клянусь, ты меня знаешь! - Настя заплакала, уже не скрываясь. - Прямо сейчас пойду и…
и… под пролётку кинусь! Пожалеешь тогда…
– Не надо под пролётку! - завопил Кузьма. - Я скажу!
Через пять минут Настя опрометью вылетела из дома Макарьевны. Перебежала двор, хлопнула калиткой, вихрем пронеслась по Живодёрке, и вскоре её голос звенел уже на Садовой:
– Извозчик! Извозчик!
– Куда это она подхватилась? - озадаченно спросила выглянувшая через плечо Кузьмы Макарьевна.
– Куда-а… - Кузьма прислонился к дверному косяку, ожесточённо почесал обеими руками голову. - К нему, как бог свят. К Илюхе. Вот дела, а мне и в башку никогда не забредало…
– Да что тебе туда вовсе забредало, дурень? - сердито спросила Макарьевна. - Скажи лучше - жив Илья-то?
– Жив пока. - Кузьма тяжело вздохнул. - Ох, и сделает из меня Трофимыч антрекот бараний… И прав будет. Ну, не могу я на ейные слёзы спокойно глядеть, душа не терпит!
Макарьевна вздохнула, перекрестилась. Подобревшим голосом сказала:
– Иди уж в дом, антрекот. Накормлю чем-нибудь. И в кого ты без башки уродился?
После полудня пришла гроза - первая в этом году. С самого утра парило, воздух стал густым и тяжёлым, в доме было не продохнуть: не помогали даже открытые окна.
У Ильи отчаянно болела голова. Он, чертыхаясь, тянул из обливной корчаги тёплый квас, каждый час ходил умываться к ведру, но легче не становилось. В доме было пусто: вся семья отправилась на именины к соседям, Варька убежала на Рогожскую дорогу - узнавать про стоящих там цыган. Илья ждал её весь день, поминутно взглядывая на хрипатые ходики, но сестра всё не появлялась. Вместо неё приходила Манька, которую оставили ухаживать за гостем, предлагала то холодный сбитень, то чай с бубликами, то кислые щи, рассказывала новости с Сухаревки, - до тех пор, пока Илья не попросил хозяйку оставить его в покое, а ещё лучше – отправляться на именины вслед за семейством. Манька, надувшись, ушла в кухню. Он с облегчением растянулся на кровати и стал смотреть в окно на ползущую из-за церкви Успения Богородицы тучу.
Туча была огромной, с дымящимися жёлтыми краями, то и дело вспыхивала молниями. Вот она перевалила через церковные кресты, и на улице сразу потемнело. Порыв ветра вывернул наизнанку листья лип, погнал по тротуару пыль и мелкий мусор, задрал подол у выходящей из лавки попадьи. Вбежавшая Манька захлопнула окно, накинула полотенце на маленькое зеркало и перекрестилась на образа:
– Господи, спаси и сохрани… Илья, ты спишь?
Он молчал, не открывая глаз. Дождался, пока Манька выйдет, и, встав с кровати, снова открыл окно. Ставень, чтоб не стучал, прижал валяющейся на подоконнике ржавой подковой. На уличную пыль тяжело упали первые капли. Туча зашевелилась, грохнула, полоснула синей, яркой вспышкой, - и полило как из ведра.
Илья высунулся в окно. Холодные капли захлестали его по разгорячённому лицу. От свежести воздуха перехватило дыхание. Илья потянул ноздрями, зажмурился, улыбнулся. Сердце защемила сладкая тоска. Неутолимая, не прошедшая за полгода тоска по кочевью. Целый день он думал о том, что снова вернётся в табор, и сейчас, глядя на струи дождя, снова и снова представлял себе пыльную дорогу, раскачивающиеся телеги, усталых лошадей, лица цыган… Внезапный скрип открывшейся двери вернул его в действительность, и Илья едва успел отскочить от окна. Закрыть его не осталось времени, но вбежавшая в горницу Манька даже не заметила этого.
– Илья! К тебе тут…
