У соседнего шатра суетилась Варька. Она не плакала, но губы её были сжаты до белизны, а глаза упорно смотрели в землю. Настя подумала, что Варька, как и она сама, чует неладное, и от этой мысли ещё сильней заболело сердце. Ещё ни разу она не мучилась так своей тревогой. Видит бог, обречённо думала Настя, в третий раз сворачивая словно назло выпадающую из рук рогожу, видит бог, - кинулась бы в ноги ему, вцепилась бы, раскричалась… если бы польза от этого была. Оторвёт ведь, рявкнет и всё равно уйдёт.
Цыган. Таборный. Конокрад. Вот оно, счастье твоё, глотай и не давись… Наконец, увязались, собрались, расселись по телегам. Уже вечерело, из-за смутно темнеющего в сумерках кургана показалась новая туча, грозно посвечивающая сиреневыми сполохами зарниц, тихо рокотал далёкий ещё гром.
Степь замерла, притихла: ни порыва ветерка, ни шелеста травы. Загустевший воздух давил, как слежавшаяся перина. Одновременно свистнули несколько кнутов, заскрипели трогающиеся с места колымаги, запищали дети, залаяли собаки, - и табор медленно пополз по дороге, на которой через полчаса остались только двое всадников.
Из-за тучи, обложившей небо, сумерки мгновенно стали ночью. Лошади в оглоблях цыганских телег тревожно ржали, мотали головами, но цыгане вновь и вновь понукали их: нужно было отъехать как можно дальше от казацкого хутора. Вскоре дед Корча повернул на едва заметную тропку, уводящую от главной дороги и сползающую к Дону. Старик знал это место:
здесь река мелела, делаясь по колено лошадям, и можно было полверсты пройти по воде, а потом распрячь коней, провести их по крутому берегу, вкатить туда же на руках телеги и выбраться на дорогу к Новочеркасску, окончательно запутав следы. Цыганские телеги одна за другой сворачивали в степь, и цыгане задирали головы к туче, радуясь близкому дождю, который залил бы след на дороге.
Телеги оставшихся возле хутора конокрадов ползли последними. Варька гаркнула на своих лошадей, рванула вожжи, заворачивая вслед за табором.
Высунувшись наружу, крикнула:
– Настька, справляешься? Не помочь?
– Ничего… - отрывисто донеслось из темноты. Варька кивнула, снова натянула вожжи, её телега заходила ходуном и покатилась, понемногу выравниваясь, за остальными. К лошадям мужа Варька до сих пор не привыкла, да и те неохотно слушались её, то тянули вперед, то, напротив, останавливались, сердито косясь на неопытную возницу, и Варька была поглощена только одним: чтобы норовистые ведьмы не опрокинули колымагу. Поэтому она не заметила, как остановилась на обочине дороги Настина телега, и не услышала, как она, скрипнув, медленно начала разворачиваться.
…Когда Варька спросила, не нужно ли помощи, Настя ответила наугад, бешено дёрнула вожжи - и тут же бросила их. Гнедые сразу встали, а Настя, схватившись за голову, беззвучно заплакала. Табор уползал вперёд, скрываясь в тёмной степи, а Настя сквозь слёзы смотрела на растворяющиеся во мгле телеги, отчётливо понимая, что с места больше не тронется. Пусть потом убьют, но никуда она не поедет - с каждым шагом, с каждой верстой всё дальше и дальше от мужа. Тревога росла, грудь болела всё сильней, и наконец Настя, не вытирая слёз, намотала вожжи на руки и с силой дёрнула правую:
– Поворачивай! Поворачивайте, проклятые!
Она отчаянно боялась, что Варька обернется и увидит её самовольный маневр, но табор был уже далеко, и никто не окликал её, не кричал сердито, и даже скрипа телег уже не было слышно. Она осталась одна в чёрной степи, то и дело смутно озаряемой молниями, со стороны Дона доносился беспокойный гомон каких-то птиц, которым подходящая гроза не давала уснуть. Близкий курган в свете вспышек казался страшным горбатым зверем, беззвёздное чёрное небо давило сверху.
– Шевелись, дохлятина! - хрипло закричала Настя. Гнедые рванули с места, и телега, трясясь, скрипя и подпрыгивая на кочках, понеслась обратно к хутору. Намотанные на руки вожжи рвали суставы, Настя скрипела зубами от боли, не замечая бегущих по лицу слёз, задыхаясь от душного, бьющего в лицо воздуха, стараясь не думать о том, что будет, если телега перевернётся и летящие во весь опор гнедые запутаются в упряжи. Туча уже обложила всё небо, молнии разрывали темноту прямо над головой Насти, но дождя ещё не было. Первые капли ударили в разгорячённое лицо в полуверсте от хутора, Настя поднесла локоть к лицу - утереться, - и как раз в это время ударил такой раскат грома, что, казалось, дрогнула степь. Испугавшиеся гнедые завизжали почти человеческими голосами, рванули влево, телега начала заваливаться набок, и Настя, не успев выпутать руки, полетела вместе с ней.
Упав, она тут же вскочила на колени, потом - на ноги. Руки, перетянутые вожжами, сильно болели, но были целы, да ещё саднила разодранная о сухую землю коленка. Распутывать упряжь и освобождать хрипящих лошадей Настя не стала, выбежала на дорогу и со всех ног помчалась к оврагу, на бегу стягивая платком волосы.
