Когда певица закончила, зал бешено зааплодировал. Данка поклонилась, с радостью чувствуя, что ноги держат её гораздо увереннее, и собралась было вернуться на место, но Сыромятников, выскочив из-за столика, поймал её за руку выше локтя. Данка, улыбнувшись как можно очаровательнее, высвободилась:
– Простите, Фёдор Пантелеич. Мне дале петь пора.
– Обождите, несравненная… - пробасил Сыромятников, продолжая удерживать её. - Окажите милость, присядьте!
– Не положено, сами знаете. - отрезала Данка.
– Да как же ж не положено, коли я плачу?! Эй, Яков Васильич! - гаркнул на весь ресторан Сыромятников. - Скольки возьмёшь за то, чтобы Дарью Степанну со мной усадить? Не бойся, не обижу!
Яков Васильев, подойдя, нахмурил брови и притворно задумался. Посетители ресторана, хорошо знавшие старого хоревода, положили вилки и с улыбками начали следить за купцом и цыганом. Данка стояла опустив ресницы, на щеках её ярко горели пятна, и со стороны казалось, будто она едва сдерживает негодование. На самом деле она просто силилась не смотреть на Навроцкого.
Яков Васильев рассчитал верно: уже через полминуты его демонстративных размышлений Сыромятникову надоело ждать. Он полез за бумажником и, петухом оглядевшись по сторонам, хлопнул по столу сотенной.
– Хватит, Яков Васильич, али добавить?!
Ресторан загудел уважительными и изумлёнными голосами. Цыгане вытягивали шеи, силясь разглядеть "радужную", и весело поглядывали на Кузьму:
– Что, мальчик, женился на сундуке с золотом? Молодец!
Кузьма не отвечал, и Митро, стоящий рядом, уже не в первый раз за вечер обеспокоенно взглянул на него. Яков Васильев посмотрел на сотенную, на Данку, ещё раз на сотенную, - и улыбнулся.
– Ну, что с тобой делать, Фёдор Пантелеич… Забирай!
– Я, конечно, прошу прощения… - вдруг послышался рядом спокойный голос с сильным польским акцентом, и у Данки снова задрожали колени. Глубоко вздохнув, она подняла глаза. Навроцкий стоял рядом, не выпуская из пальцев полупустого бокала с шампанским, и смотрел на Якова Васильева, но Данка видела прыгающих в его глазах, уже знакомых ей чертенят. "Господи…" – взмолилась она про себя, чувствуя, как по спине забегали горячие мурашки. – "Что ж он, чёртов сын, вздумал?!"
– Я прошу прощения, - повторил Навроцкий. - Но мне бы хотелось, чтобы пани осчастливила своим обществом меня.
В ресторане стало тихо. Теперь уже на стоящих перед хором мужчин и солистку смотрели все без исключения, даже всё перевидавшие половые с подносами и салфетками в руках. Яков Васильев не сумел скрыть удивления и с минуту не знал, что ответить. Сыромятников молчал, словно громом поражённый, и не сводил с неожиданного соперника ошалелого взгляда. А когда Навроцкий спокойно и небрежно положил на стол рядом с сыромятниковской сотенной три таких же и вопросительно взглянул на хоревода, некоторые посетители ресторана повставали со своих мест. Цыгане нестройно зашумели. Навроцкий обвёл всех глазами, улыбнулся и протянул Данке руку.
– Проше пани!
– Ан шалишь, брат!!! - очнулся Сыромятников, всем телом поворачиваясь к Навроцкому и угрожающе качнувшись вперёд. Его спутники, переглянувшись, на всякий случай встали, но купец не обратил на них никакого внимания.
Не сводя с улыбающегося Навроцкого бешеных, наливающихся кровью глаз, он полез за пазуху, - и стол закачался от брошенной на него пачки червонцев:
– Прочь с дороги, ляшская морда! Моя цыганка будет!
– Пфуй, пся крев[92]… - чуть заметно поморщился Навроцкий. И двумя пальцами извлек из-за отворота фрака сложенный билет в одну тысячу. Данка ахнула на весь зал, поднеся руку к губам. Цыганки повскакали с мест. Яков Васильев коротко оглянулся на хор, и к нему тут же подошли Митро и двое из Конаковых. Тот же самый маневр проделал наблюдавший за происходящим от своей стойки хозяин ресторана, и несколько половых покрепче незаметно приблизились к столику.
Предосторожности эти были не лишними: Сыромятников зарычал, как цепной полкан - только что клыков не оскалил. Уже ничего не говоря, он снова полез дрожащей рукой за пазуху, - и по столу разлетелись белые тысячные билеты. Их было шесть, один скользнул под скатерть, кто-то из друзей Сыромятникова незаметно нагнулся за ним - и приглушённо взвыл: каблук купца опустился на его руку.
– Ну?! - рявкнул он в лицо Навроцкому. Тот чуть заметно отстранился, посмотрел на рассыпанные тысячи с большим уважением, перевёл взгляд на близкую к обмороку Данку - и улыбнулся во весь рот, как тогда, в переулке, перед тем, как вытащить её из сугроба. Но на этот раз в его улыбке была то ли насмешка, то ли разочарование.
– Что ж … Значит, этот день всё-таки не мой. - он шагнул к Данке, взял её руку, поднёс к губам, поднял глаза, - и взгляды их снова встретились, и Данка поняла: сейчас он уйдёт. И она больше не увидит его. Никогда.
– Казими-ир… - чуть слышно, со стоном вырвалось у неё.
