По шороху за спиной он понял, что Роза снова села на постель.
– Я не хотел…
– Забудь.
Он сидел за столом, доедал арбуз, слушал, как сзади на постели раздевается Роза, смотрел, как на спинку кровати отправляются юбка, кофта, рубашка. Затем послышался сердитый голос:
– До завтра тебя дожидаться?
Илья встал, погасил керосиновую лампу и через минуту растянулся на постели рядом с Розой. Снова наступила тишина. В окне стояла красная луна.
Глядя на неё, Илья потянул к себе Розу. Она подалась, и её спутанные волосы защекотали щёку Ильи.
– Не знаю я, что со мной, Роза… Старый, что ли, становлюсь? Ваську я сегодня видел.
– Знаю.
– Не тронул. Даже кнутом не вытянул ни разу.
– Знаю.
– Но… ведь я цыган. - Илья задумался, вспоминая Митькины слова. - А он у меня жену увёл…
– Митька - мальчишка, глупый, - помолчав, сказала Роза. - Ерунду мелет, а ты слушаешь. Он завтра извинится.
– Не надо.
– Надо. Он тоже цыган. Должен знать, что можно говорить, а что - нет. И кому.
– Он правду сказал.
– Какую правду? Про твою девочку, которую Васька увёз? - Роза отодвинулась от Ильи, перевернулась на спину, начала водить пальцами по лунному пятну на одеяле. - Выгорело ведь у вас с ней всё давно. Ты и сам знаешь.
Забудь. Жена твоя - в Москве. Время пройдёт - вернёшься к ней.
Илья промолчал. Чуть погодя недовольно сказал:
– Не пойму я… Выгоняешь меня, что ли?
– Дурак. Ты бы свои глаза видел… там, на Приморском, когда мы с тобой на дереве сидели. Жаль, что я её не знаю, Настьки твоей. Наверное, хорошая она, если ты её любишь так.
Илья закрыл глаза. При одном воспоминании о тех посиделках на дереве ему кровь бросилась в лицо, но в темноте Роза не могла этого заметить.
– Почему ты так говоришь? - помедлив, спросил он. - Ты сама… разве не любишь меня?
– Нет, - спокойно ответила Роза.
Илья обиженно уселся на постели.
– Приехали - выпрягай! Договорилась, кума! Какого чёрта живёшь со мной тогда?
– Это ты со мной живёшь, - отпарировала Роза и с тихим смешком потянула Илью к себе, принуждая снова лечь. - Тебе лет сколько,
– Ну, сорок три…
– А мне тридцать второй пошёл. Не дети, кажись, малые. И в любовь играть нам поздно. Слава богу, оба знаем, что это такое. Хорошо тебе со мной – живи. Станет плохо - уйдешь.
– А ты… тоже так?
– Мне уходить не к кому. А у тебя жена есть.
– Знаешь ведь, я туда не вернусь.
– Почему? - Роза привлекла его к себе, погладила по голове, по плечу, поцеловала в висок. - Маргитка сама от тебя ушла, ты не виноват. Для неё ты, что мог, сделал. Не век же тебе с гвоздём этим в сердце жить. Забудь, Илья.
Ты свои счета выплатил. Всё.
Сдерживая внезапно подступившую дрожь, Илья зажмурился. Несколько раз глубоко, протяжно вздохнул, и это немного помогло. Боясь заговорить, не решаясь поднять голову с плеча Розы, он долго лежал так, чувствовал, как Чачанка лениво ерошит его волосы, гладит по затылку. От неё пахло морской солью, рыбой и немного - степной полынью. Вдыхая этот горьковатый запах, Илья хотел было спросить Розу о чём-то ещё, очень важном, нужном ему… но так и не спросил, заснул.
В конце июля на цыганскую улочку Живодёрку в Грузинах свалились две новости. Первая была даже и не новостью, а давно ожидаемым событием:
вернулась из Крыма половина хора во главе с хореводом. Артисты приехали весёлые, отъевшиеся на южных фруктах, с ещё более почерневшими физиономиями, заработавшие больше, чем рассчитывали. На следующий вечер ресторан Осетрова в Грузинах был полон: старые поклонники неведомыми путями разузнали, что вернулись Митро Дмитриев и Настя Смолякова, и заняли все столики в осетровском заведении. Встреча цыган с москвичами длилась до трёх часов утра, а кое-кто ещё и поехал вместе с уставшими, но радостными артистами на Живодёрку - продолжать отмечать "возвращение звёзд цыганской песни в Первопрестольную", как вычурно выразился капитан Толчанинов. А вторая новость грянула через три дня, ранним утром, когда спящую Живодёрку разбудили истошные вопли. Те, кого эти крики подняли с постели и погнали к окнам, могли увидеть, как вниз по улице несётся босой, с вытаращенными глазами, в сползающих портках, в расстёгнутой рубахе, с картузом на затылке Илюшка Смоляков.
"Пожар, что ли,
"Ура-а-а!" - орал в ответ Илюшка. - "Ура-а! Сестра вернулась! Дашка приехала! С мужем! С дитями! И видит! Видит! Види-и-ит! Ура-а!" После Илюшкиного галопа по Живодёрке не прошло и часа, а уже вся улица, кое-как одетая, заспанная, но распираемая любопытством, стояла у Большого дома. Внутри дома поместились только цыгане постарше и посолиднее:
молодёжь и женщины толпились у забора, заглядывали в окна, дети облепили вётлы, как весенние грачи. Всем хотелось посмотреть на Дашку Смолякову, слепую дочь Насти, пропавшую невесть куда шесть лет назад. На Дашку, с которой, по словам ошалевшей от радости родни, случилось небывалое чудо, достойное внимания Синода и Московской академии наук.
Время от времени из Большого дома появлялся кто-то из цыган, и стоящие снаружи накидывались на него с вопросами:
– Ну, что, что, что?!
