Она запомнила это давешнее его слово: «надлежит».
— Да, надлежит!
Раненые захлопали и закричали свое «бис-браво-бис», потом опять заиграл баян — Елена танцевала сольный танец «вальс-снежиночка». Сколько раз Володя все это видел и слышал!
— Мне надлежит соблюдать полный покой, потому что я чуть не умерла?
— Да, неважно тебе было.
— И ты меня спас?
— Спас — это пишут в книжках, — сказал Володя. — Еще там пишут: «Он будет жить» — он или она. Пишут также: «Добрые и умные руки хирурга…»
— Почему ты злишься? — негромко и ласково спросила она.
— Мне надоели пошлости, — чувствуя, что у него срывается голос, сказал Устименко. — Ты не можешь себе представить, как это все мне надоело! Мне опротивели хирурги, играющие на скрипочках, и хирурги, берущие аккорды на рояле. Очень похоже на… жар-птицу!
Этого не следовало говорить, это было жестоко и низко, но так уж вырвалось. На мгновение Варвара закрыла глаза, точно готовясь к чему-то еще более страшному, например к тому, что он ее ударит. Впрочем, это не было бы страшным. Это, пожалуй, было бы самое лучшее. Пусть бы он ее убил, и все!
Но он молчал.
А Елена там, в большой подземной хирургии, исполняла новый номер — гвоздь сегодняшней программы — «Синий платочек». И раненые слушали затаив дыхание, не шевелясь, наслаждаясь Лениным голосом и нехитрой мелодией с такими понятными и простенькими словами:
— Ничего особенного не произошло, — соберясь с силами, почти спокойно сказал Володя. — Я тебя, Варюха, оперировал.
— Ты только выполнил свой долг? — невесело глядя на него, спросила она. — Ты только сделал то, что на твоем месте сделал бы каждый? А тебе не кажется, что это похоже на хирурга, берущего аккорды на рояле? Эта скромность!
Нет, она вовсе не желала, чтобы «жар-птица» проскочила незаметно. Она вернулась к проклятой «жар-птице», она хотела немедленно обо всем поговорить, все выяснить, все решить до конца.
Но он не мог, не имел права.
— Я принес тебе твои осколочки! — сказал он, стараясь улыбаться. — Сохрани на память, после войны будешь показывать знакомым… Держи!
Она подставила ладошки — лодочкой, и он высыпал туда тихо звякнувшие осколки — все семь.
Елена пела на «бис»:
— Это все ты вынул у меня из головы? — почти шепотом спросила Варя.
— Ага!
— А череп у меня тоже такой противненький, как у того скелета, который нам отказались продавать не по безналичному расчету?
— Помнишь, ты тогда написала в жалобной книге, что «отказ продажи скелетов не по безналичному расчету можно назвать головотяпством», — улыбаясь, сказал Устименко. — И требовала, чтобы я разрешил тебе довести твою кляузу до «логического конца».
— Ты все так помнишь?
— У меня отличная память.
— Но ты помнишь наизусть.
В подземной хирургии опять захлопали, было слышно, как Елена сказала:
— Товарищи легко- и тяжелораненые, наш концерт закончен!
— Ты спросила, не противненький ли у тебя череп? — не глядя на Варвару, осведомился Володя. — Нет, не противненький!
— Желтенький, как дынька?
— Нет, беленький…
С дрожащей улыбкой на губах она играла с ним в эту игру — лишь бы он не уходил. Что угодно — только бы он сидел тут.
— А это не неприлично, что ты копался в моих мозгах?
— Нет, не неприлично. Во всяком случае, я старался копаться как можно меньше!
— Но все-таки немножко полазил своими ручищами?
Только она одна во всем мире умела так разговаривать.
— Почему ты молчишь? — вдруг спросила Варвара. — Больше нам нельзя просто болтать. Я должна тебе на все ответить. И за все…
— Тебе нельзя сейчас! — быстро сказал он. — Ты еще больна, Варя! Ты будешь нервничать, и плакать, и…
— А ты думаешь, я каменная! — внезапно охрипнув, воскликнула она. — Думаешь, мне не обидно? Как ты смеешь ни о чем меня не спрашивать? Взял и спрыгнул тогда с трамвая, взял и спрыгнул навсегда, взял и вычеркнул меня, да? Ведь я… ведь ты… ведь это же мучительно… Не смей уходить, слушай, я должна все сейчас тебе рассказать!
Но он не мог слушать, он не имел права слушать. Все-таки он был врачом. И железным командирским голосом, не громко, но так, что она поняла — иначе он тотчас же уйдет, — Устименко велел ей замолчать.
— Тебе же нельзя, Варя, — наклонившись к ее забинтованной голове, сказал он, — тебе нельзя, невозможно волноваться. Потом, когда ты поправишься, — мы потолкуем. А сейчас нельзя, это преступление — то, что я тебе позволяю.
— Я умру от говорения? — вдруг осведомилась она, и глаза ее заблестели. — Да? А теперь скажи: «Идиотка!» Помнишь, как ты говорил, когда я не понимала, чего хочет от всех нас твой великий Сеченов?
