А подтекст, как выражаются наши театральные товарищи, был такой: „Вот какого ты, Варя, бобра упустила. С прошествием времени станет В. А. знаменитым, всемирно известным, ну а ты что?“ Ну, я, естественно, слушала и хлюпала носом. И не потому, что бобра упустила, наплевать мне на всех бобров всего земного шара, а только потому, что ужасно мне было за тебя страшно, хоть и с опозданием. И потом, что это за легенды, что в тебя там кто-то стрелял, а ты его простил, и он на тебя впоследствии молился? Может быть, ты у меня стал, Вовик, еще, к довершению всех наших несчастий, толстовцем и не кушаешь убоинку, ибо все живое славит господа? С тобой все может случиться, лет двести назад из таких, как ты, получались самосожженцы, я „Хованщину“ видела, я — образованная.
Милый, любимый, дорогой мой человек!
Если бы ты знал, как я тоскую без тебя.
Если бы ты мог понять, одержимая моя головушка, как никогда никого не смогу я полюбить, потому что я однолюб. Если бы знал ты, дурачок, что из-за пустяковой ерунды, из-за нетерпимости своей ты лишил меня
Но ничего этого, разумеется, никогда не будет.
У тебя уже есть там Туш — мне разъяснил это Женька со значением в голосе. Она красавица, экзотическая, конечно, — так сказал Евгений. На что я сказала Женьке с глупым смешком:
— Все равно я лучше всех его Тушей. И никуда он в конце концов не денется, этот ваш знаменитый Устименко. Придет как миленький, но я его выгоню в толчки.
„В толчки“ — это из какой-то пьесы. И говорила я это хоть и со смешком, но как у Чехова, знаешь, „сквозь слезы“. У него часто такая ремарка — „сквозь слезы“, хоть другим и не видно. Разумеется, Женька ничего не разглядел. И стал хвастаться своим „положением“. Его „старик“ в нем души не чает, а состоять при генерал-полковнике в дни войны не каждому дано. „Старик“, конечно, капризничает, но Евгений к капризам привык и уже по одному тому, как генерал постукивает папиросой по крышке своего портсигара, знает, каков нынче шеф и с какой ноги встал. Ну да что о Женьке, хочешь лучше про меня, как я мечтала сделаться контрабасом?
Вот сели мы с мальчиками в наш автобус. А мальчики — это струнный квинтет, очень, кстати, хороший. Сели — в это время налет авиационный. Наш худрук, который нас провожал, — бывает так — вдруг забыл слово, которое нужно было сказать. А сказать нужно было просто: рассредоточьтесь! Ну, а он по-карточному:
— Растасовывайтесь!
Никто ничего не мог понять. Толстая Настя отвечает из окошка автобуса:
— Мы уже хорошо растасовались, удобно сидим…
Вот приехали к зенитчикам. Надели белые халаты — показывать отрывок из „Доктора Мамлока“.
Начали, а потом сразу дождь.
Мы играем „Мамлока“, а дождь хлещет.
Играем и думаем: „Нам что, а вот квинтет наш! Инструменты дождя не любят, а чехлы далеко — в автобусе, километра за три-четыре. Пропадут инструменты“.
И вдруг я вижу, Володечка: снимает один матрос-зенитчик с себя свой синий воротник — и на контрабас, который был к дереву прислонен. Другой за ним, третий так же, четвертый, пятый…
И тогда я подумала, Вовик: хочу быть контрабасом! Хочу, чтобы ты догадался закрыть меня от дождя синим воротником! И пусть будет что угодно, что предсказано судьбой!
Пожалуйста, В. А., укройте меня когда-нибудь от дождя синим воротником!
А про один веселый островок — хотите знать?
Вы же думаете, что мы совсем никому не нужны, что мы все вас
Так вот тебе, Вовка, про островок.
Но это будет в третьем лице, для разнообразия.
Они (читай — мы, артисты) вовсе не были беззаветными храбрецами. Они, как и все люди, боялись, но боялись больше других, потому что совсем еще не привыкли к войне и не понимали того в ней, что хорошо изучили и к чему привыкли многие моряки, воюющие с первого дня этой войны.
Вот обстреляли высокоталантливую бригаду еще в море. Обстреляли и загнали катер на мель. И слышала артистка Степанова, как один матрос, раздеваясь, чтоб лезть в воду, сказал благостным тоном:
— Оцеж для фрицев дуже гарно нас развернуло. Тильки полные портачи с нашим катером не кончат через годину.
Фрицы оказались портачами и не кончили с нами.
На островке нас встречал весь командный состав, но едва мы высадились, нам было объявлено:
— Бегом в укрытие!
И зачитали артистам расписание: в четыре часа противник дает острову „концерт“. В шесть часов остров дает „концерт“ противнику. В восемь артисты дают концерт без кавычек острову.
Дочитав, капитан-лейтенант расправил на своем юном лице черные усы и осведомился:
— Все ясно?
— Ясно! — ответили артисты.
