группами. Первая, ведя огонь, идет в лоб, вторая, незаметно и без единого выстрела, подползает с фланга. Хитрость удалась: первая группа приковала к себе внимание гитлеровцев, а тем временем вторая вплотную подошла к школе. В окна полетали противотанковые гранаты. В грохоте и в дыму захлебнулся немецкий пулемет, смолкли автоматы. Все каратели, забравшиеся в школу, погибли. Но автоматчики, сидящие за церковной оградой, все еще огрызались.
В одиннадцать часов дня начальник штаба бригады Афанасьев дал четыре выстрела из ракетницы. В небо взвились три красных и одна зеленая ракета. Это был приказ об отходе.
Комбриг Васильев, давно уже покинувший прежний командный пункт, шагал между догоравшими постройками.
Отход начался планомерно. В первую очередь были бережно уложены и отправлены раненые. На подводах везли убитых. Хозяйственники погрузили в сани трофеи: винтовки, два станковых пулемета, гранаты и патроны.
Надо было торопиться. Оказалось, не все еще в сборе: нет Кати Сталидзан, Сергея Дмитриева…
— Сталидзан! закричали партизаны хором.
В окне крайнего дома показалась бывшая учительница Катя Сталидзан.
— Скорее, скорее! — звали ее несколько голосов. Катя вышла медленно, ведя под руку двух раненых — секретаря Сошихинского райкома партии Дмитриева и работника дедовичской районной газеты Вавилова.
Отряд тронулся. В воздухе послышался гул самолета. Комбриг то и дело торопил партизан, приказывая по цепи:
— Шире шаг!
Идти долго не пришлось — в соседней деревне нас ждали лошади. На одной из повозок мы увидели умирающего Васю Гаврилова, пятнадцатилетнего партизана. За отчаянную храбрость и смекалку подростка обожали все партизаны и звали всегда Васильком. Тоненький, бледный, с посиневшим лицом, он лишь изредка вздрагивал, и мы чувствовали, что к отцу и матери в лагерь живым его уже не привезем. Мелкий иней посеребрил длинные ресницы и тонкие брови. Василек печально оглядывал обступивших его партизан:
— А жить-то хочется, хоть я и маленький… В школу после войны собирался… Не придется…
— Придется, Василек, еще поправишься, — утешал кто-то из партизан. — Пойдешь учиться…
Он не договорил — Василек вдруг вытянулся и слабым голосом позвал:
— Николай Александрович… прощайте…
Мы молча сняли шапки и, не глядя друг на друга, разошлись по своим подводам.
Позади загудели самолеты, потом донеслись глухие взрывы бомб. Кто-то сообщил фашистам, что в Яссках партизаны, и немецкие летчики, не разобравшись, добивали остатки своего гарнизона.
Ночью мы уже были в лагере. У крохотной коптилки я выводил красным карандашом «шапку» в очередном номере «боевого листка». «Вражеский гарнизон разгромлен» — так назывался экстренный выпуск нашей партизанской «многотиражки».
На другой день наши разведчики побывали в Яссках. Уцелевшие фашисты поспешно покинули село. С тех пор много недель туда не ступала нога оккупантов.
Утром 18 февраля 1942 года радио передало с Большой земли сообщение о яссковском бое. Диктор читал:
«Партизаны под командованием товарищей В. и О. атаковали ночью немецкий гарнизон в одном населенном пункте. Подавив огневые точки противника, партизаны штыком и гранатой выбивали гитлеровцев из каждого дома. Большая группа немецких солдат и офицеров пыталась бежать, но попала в засаду и была полностью уничтожена. Ночной бой закончился полной победой партизан. Противник потерял убитыми 20 офицеров и 150 солдат. Захвачены трофеи».
Мы слушали голос диктора, и нам было приятно сознавать, что о нашей борьбе с врагом знает весь советский народ. Весть о наших боевых делах дойдет до родных и близких, которых война разбросала по далеким просторам Урала и Сибири. Наши думы прервал взволнованный голос радиста:
— Товарищ комбриг! Радиограмма!
Николай Григорьевич взял узкую ленточку бумаги. Начальник Ленинградского штаба партизанского движения Никитин отмечал успешные действия партизан 2-й бригады. Его поздравление заканчивалось словами: «Подумайте, нельзя ли совершить операцию в Дедовичах, как было сделано в Яссках».
— В Дедовичах? — Васильев встал и на секунду задумался. Потом подошел к карте, и рука его легла на черные кирпичики южнее станции Дно.
— В Дедовичах? — уже громче повторил он, и лицо его просияло.
— Можно! Николай! Стучи в Ленинград: «Готовим налет на Дедовичи».