Вместо ответа мой визитер сделал глубокую затяжку, глотнул кофе. Посмотрел на меня долгим, каким-то до боли знакомым взглядом, а потом задал еще один непонятный вопрос:
— Ты совершенно ничего не помнишь, ведь так?
Настораживающий вопрос.
— Не помню? Ты, о чем? Я все прекрасно помню, была не настолько пьяной, если ты это имеешь в виду…
Мужчина вновь рассмеялся, скрипучим, хриплым смехом, прошедшим вдоль позвоночника колючей волной мурашек.
— Нет, не это.
Лукаш докурил сигарету, встал, прошелся к окну и взглянул в низко нависшее небо, беременное тяжелыми, дождевыми тучами. То ли он до этого не поворачивался боком, то ли я не обращала внимание, но его профиль был таким… классическим, что ли? Прямо древний император на полустертой монете.
— Ты ничего не помнишь, но это совсем не мешает тебе быть такой как прежде, — Лукаш повернулся ко мне. — Холодной, расчетливой сукой.
Его слова ударили наотмашь, и мне бы оскорбиться, но была в них правда и более глубокая, чем я когда-либо буду готова признать.
— Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? Может стоит остановиться, пока ты не наговорил лишнего?
Опять этот проржавевший смех.
— Остановиться? Нет, нам уже не остановиться. Тот Путь, что начат, должен быть пройден.
И, прежде чем я успела сморгнуть замешательство от сказанного, Лукаш одним слитным движением оказался вдруг очень близко, так близко, что его мятное дыхание похолодило щеку. Мятное? Откуда мята, если он курил и пил кофе?
Он прищурился, всматриваясь в меня, словно пытаясь разглядеть что-то под плотной оболочкой и в этот момент зеленые искры мелькнули в его глазах. Нежданная зелень напугала, заставила сердце тревожно сжаться, а потом… Потом его губы искривились в усмешке, совсем не такой, какую я видела на лице Лукаша раннее, но почему-то она вновь показалась мне знакомой… Как будто из… другой жизни?
— Лукаш? — осторожно напомнила я о реальности.
Мужчина все также молча вглядывался, а потом качнулся еще ближе, втянул воздух у виска и пробормотал:
— И пахнешь также…
Мурашки прошлись горячей волной по телу, и искра возбуждения затеплилась где-то внутри. И, наверное, я бы ей поддалась, вверив в крепкие руки свое наслаждение, но за спиной скрипнул сдвинутый противень, и я внутренне похолодела. Пусть крови на нем и на стакане не так чтобы прям много, но ее же нужно будет как-то объяснить! Напуганная перспективой, я попыталась оттолкнуть Лукаша, но не тут-то было. Горячее тело вдавило меня сильнее в стойку, а те самые крепкие руки расположились по бокам, заключая в капкан.
Губы коснулись уха, сбивчиво шепча:
— Я так соскучился, а ты холодна, как Безднов лед… Почему ты всегда так холодна?
Рывок, и противень скинут на пол, следом летит и стакан, украшая мелкими блестящими осколками мой уже не такой идеальный пол, а я оказываюсь сидящей на кухонной стойке, с широко разведенными ногами, так широко, что полы халата бесстыдно разошлись, обнажая голое бедро.
Горячая ладонь скользнула по коже, обжигая, вызывая дрожь и легкий трепет, но мысли о валяющихся на полу уликах не давали покоя, не позволяли расслабиться.
— Лукаш, стой!
— Лукаш?
В его голосе почему-то отчетливо звучит растерянность, а потом черты лица каменеют и в глазах зажигается еще больше изумрудных огоньков.
— Лукаш, значит, — сквозь зубы цедит он.
Пальцы впиваются в бедро так сильно, что наверняка останутся синяки, вторая ладонь без всяких прелюдий пробирается под шелковую ткань халата и проходится между ног.
— Горячая и влажная…
Очень хочется ему возразить, сказать, что это из-за того, что я буквально недавно вышла из душа, но это было бы ложью, той самой, которая совершенно не клеится с ошеломляющей откровенностью момента.
— Тело никогда не лжет, тсани, — кидает Лукаш, словно прочитав мои мысли.
Настойчивые пальцы пробираются под тонкую ткань трусиков, безошибочно находят клитор и надавливают, то ли наказывая, то ли лаская. Неважно, импульс прошивает все тело насквозь, голова откидывается, обнажая шею, подставляя под поцелуй нервно бьющуюся вену. И Лукаш не заставляет себя ждать, болезненный укус, а потом нежное прикосновение языка, будто заглаживающего вину нетерпеливого зверя.
А пальцы тем времени продолжают творить беззаконие, проникая внутрь, скользя, дразня незавершенностью. Мужчина жарко дышит в шею, мое собственное дыхание сбивается, стоны грозят вот-вот вырваться из груди, но, какой-то скрытый дефект, скорее всего у меня в голове, тревожит, мешает, словно камешек в сапоге — вроде и маленький, а способен натереть серьезную мозоль.
— Лукаш, подожди…
Вместо ответа он зло рычит, в движениях пальцев больше нет и намека на нежность, губы впиваются жестким поцелуем, вызывая уже не стон, но всхлип. Звякает подставка для ножей за спиной, холодное лезвие прикасается на миг к бедру, немного царапает, раздается звук рвущейся ткани, бряцанье пряжки ремня и…
