— Когда ты совсем маленький был, в овечьей шкуре лежал, — снова заговорил дядя Хэшэгтэ, посмотрев на Затагархана, — отец тебе нож сделал и сказал: «На этих ножнах я сыну свое завещание оставил. Вырастет, взглянет на нож — и, если умный будет, поймет, что отец хотел ему сказать». Принеси, Затагархан, этот нож. Посмотрим, может, и прочитаем отцовское завещание.
— Нет у нас этого ножа… Мы его ламе Попхою отдали.
— Попхою? Зачем?
— Он сказал, что на этот нож злые духи зарятся.
— Не духи, а Попхой на него позарился, вот что, — сверкнул глазами Хэшэгтэ.
Старик рассердился, встал, опять сел, взял ножницы, отбросил их, потянулся за шилом.
Даже маленький мех недовольно вздохнул.
— Зря отдали вы Попхою. Он-то знает, что ножу цены нет.
Доржи внимательно следит за умелыми пальцами дяди Хэшэгтэ. Нет, не зря ковыряет он шилом, не зря падают мелкие светлые стружки — на ножнах получилась настоящая серебряная бахрома из тонких-тонких шелковых ниточек, из серебряной паутины. Настоящая кисточка! Хотя и долго делается, а видать, хороший ножик будет. Наверно, сам Бадла похвалил бы…
— А вы, дядя Хэшэгтэ, можете так сделать, чтобы узоры заговорили?
— Нет, Доржи. Я не умею…
— Нож скоро готов будет?
— Какой ты быстрый, Доржи… Наша работа долгая. Эти кольца еще десять дней ковырять нужно. Потом надо золотом покрыть, молитву прочитать, чтобы хозяин на добрых людей его не обнажал… Вот какая у нас долгая и трудная работа.
Так прошел этот день. Мальчики до самого вечера не отходили от дяди Хэшэгтэ, но он больше ничего не рассказал.
Аюухан становилось все хуже и хуже. Она не могла уже поднять голову, лицо вытянулось, стало землистого цвета Руки, худые и длинные, беспомощно лежали вдоль тела. На пальцах были видны все косточки, будто бусинки, нанизанные на жилы. Только в глазах еще теплилась жизнь.
Аюухан позвала сына и рассказала ему, как нужно стирать. «Зачем это?» — удивился Затагархан. Мать заговорила еще тише:
— Выстирай рубашку, выкупай сестру и приходи сюда.
Затагархан выстирал рубашонку, умыл Сэсэгхэн в солончаковой воде, расчесал ей волосы большим самодельным гребнем.
— Теперь слушай меня, сыночек, — сказала Аюухан, когда он пришел с сестрой в юрту. — Я скоро умру, и вы тогда совсем осиротеете. Ты большой мальчик, тебе будет легче, а она… — На глазах матери Затагархан увидел слезы. Ему тоже захотелось плакать, спазмы сдавили горло. — Отведи ее к Мархансаевым, — продолжала больная. — Они богатые, очень богатые. Должно же быть у них сердце, не бросят они сироту. Много ли ей надо? Крышу над головой и кусок со стола… Знаю, что с малых лет будет слышать ругань, но хоть сыта будет. Мархансай обещал мне при народе позаботиться о сиротах, когда его бык вашего отца убил.
Аюухан заплакала, обняла дочь, прижалась к ее щеке жаркими, сухими губами.
— Может быть, к тебе придет когда-нибудь счастье, доченька… Как я хочу верить в это…
Затагархан усадил сестренку в тележку. Мать еле слышно сказала на прощанье:
— Скажи Мархансаю: я молюсь за его добрую душу…
Затагархан медленно тащит за собой тележку с сестренкой. Доржи подталкивает сзади. Они еще издали услышали, что в юрте Мархансаевых кто-то жалобно плачет. Наверно, Гунгар. Ребята не помнят, чтобы из этой юрты когда-нибудь слышались смех, песня, тихая мирная беседа. И Сэсэгхэн будет каждый день плакать, и никто не утешит ее…
Когда дети вошли в юрту, Мархансай сидел у очага без рубашки, вытянув к огню ноги. На грязной груди у него болтался на шнурке божок в рамочке. Сумбат и Жалма мазали Мархансаю спину каким-то маслом.
— В гости пришли, что ли? — насмешливо спросил он Затагархана.
Мальчик остановился в дверях, не зная, с чего начать. Потом собрался с духом и сбивчиво проговорил:
— Мархансай-бабай… мать у нас умирает… Она просит, чтобы вы взяли Сэсэгхэн… Я буду приходить и смотреть за ней, пока она маленькая. Вы же обещали матери… А ей совсем плохо…
Мархансай привстал. Глаза его, не мигая, уставились на Затагархана.
— Что? Я обещал? — прохрипел он. — Почему я должен воспитывать чужих детей? Или в Селенгинской степи, кроме меня, других людей нет? Забери, девчонку! Слышишь, немедленно забирай, и чтобы вас здесь не было!
— Мархансай-бабай, не оставьте нас… Мать молится за вашу добрую душу…
— Молится? Пусть молитвами и кормит вас. Щенка от злой собаки приютил бы, от него польза будет, — а от девчонки что? Да и хворая она… Мать ненадолго переживет.
Затагархан с надеждой взглянул на Сумбат, но та сделала вид, что ничего не слышит.
Мархансай сплюнул в туесок желтую табачную жвачку и прогнусавил:
— Эй, Жалма, покорми чем-нибудь этих бродяг да проводи, чтобы собаки не разорвали.
Затагархан еще раз посмотрел, на Сумбат: «Неужели не скажет доброго слова?» Сумбат пошевелила тонкими губами и выговорила:
— У нас и без нее полна юрта сирот.
— Оставьте девочку, — попробовала заступиться Жалма. — Ведь небольшой расход…
— Замолчи! — рассвирепел Мархансай. — Я уже сказал: пусть убираются.
