— Трудно? Знаю, что трудно. Но так мы и должны заниматься. Так требуют циркуляры, начальство. В других школах тоже так учат — бегом, ползком, кругом… Ноги выше вскидывать, начальство глазами есть. Не унывайте… Ну, ребятишки, отдохните немного. Да бруснику, глядите, всю не оберите. Оставьте белкам да птахам.
Микушкин посмотрел вслед радостно разбегающимся мальчикам и вздохнул. Что из того, что он ненавидит бессмысленную муштру? Ведь не расскажешь ребятам о разговоре, который у него был со смотрителем. «Распустили учеников, любезнейший, — строго выговаривал Николай Степанович. — Где у них бравый вид? Гонять их надо до седьмого поту, а вы миндальничаете, как с благородными барышнями». Микушкину хотелось ответить достойно и резко: «Я знаю, чем нужно заниматься с учащимися. На войне с Наполеоном постиг, что важное, что пустяковое… Вы мне в этом не указчик, господин смотритель. Не люб — ищите другого. Вот мой сказ!» Но Микушкин смолчал. Нагрубить смотрителю — значило лишиться службы. А у Микушкина — больная жена и пятеро детей.
Микушкин смирился, но на сердце у него тяжело… Смотритель в школе вроде маленького царька. Разве думал Микушкин, что так будет, когда возвращался с войны?
Несколько дней подряд зарядили холодные, осенние дожди. Мутным потоком бежит Грязнуха, даже всегда сухое русло Кяхты полно воды. По небу ползут тяжелые тучи. Под окном собирают крошки мокрые, взъерошенные воробьи.
А за стеклом какое-то лицо виднеется. Может, это мать. Она соскучилась по Доржи и плачет. Вот упала на стекло одна слеза, другая, третья…
Как испугалась мама, когда узнала, что он едет а Кяхту… Просила отца оставить, уговорить начальство.
— Нельзя, — ответил тогда отец. Благодари богов, что только один сын уезжает. Атаман требует, чтобы я всех отправил, говорит, еще в прошлом году надо было послать. Упрекает: «Пятидесятник, а сыновей настоящими казаками сделать не хочешь». Да и я думаю: пусть учится, легче жить будет.
Мать плачет. Стекло стало мокрым от слез. Нет, это плачет небо, расставаясь с теплыми днями…
Иногда небу надоедает хмуриться. Ветер сдует седые облака, выглянет солнце, и небо засияет голубизной. По утрам падают легкие сухие снежинки. Они тают в воздухе. Вот одна на подоконнике шевелится, как живая. Держи наклонился, чтобы лучше рассмотреть, но снежинка растаяла, осталась лишь маленькая капелька — слезинка. С неба падают новые звездочки. Какой чудесный мастер выточил их?
Проходят дни. Кое-где шелестят еще на деревьях листья, но в воздухе уже не звездочки, а мохнатые белые пауки спускаются на невидимых нитях.
В осенние дни особенно часто вспоминаются родные. В далеком Ичетуе, наверно, еще лето, цветут одуванчики, звонкие голубые колокольчики. Полевые огоньки тянут вверх раскрытые чашечки-ладошки, ожидают свежей капли росы… Хорошо бы зайти к соседям, поздороваться, как взрослый. Сделать вместе с Затагарханом новый лук, хур со звонкой струной… Забежать к Ухинхэновым, по «есть с Даржаем кислой арсы…
Воскресенье. День теплый-теплый. Доржи и Алексей взяли книги и отправились в лес. Дорога идет в гору, отсюда хорошо виден город. Покачиваются высокие сосны, роняют светлые капли вчерашнего дождя. Вот высокая ограда таможни. Пивной завод младшего Коковина Тяжелая песчаная дорога.
Дорога! Она, наверное, идет до самого Ичетуя и кончается у подножья Сарабды, у коновязи Банзаровых Она манит: «Беги, Доржи, я приведу тебя к дому!» Когда же по этой дороге заскрипят колеса отцовской телеги?
Под ногами — мокрые сосновые шишки, темно-зеленые листья брусники. Не раненый ли медведь уронил здесь горячие капли крови? Друзья шагают под соснами, между тоненькими березками..
Чик-чик… Чик-чирик…
— Алексей, о чем говорят птицы?
— Они говорят: «Куда забрались, курносые? Не ходите далеко, заблудитесь».
Друзья смеются.
— Алексей, ты согласен?
— С чем?
— Скажи, что согласен. Да?
— Не знаю…
— Поедем к нам на каникулы. Мы пойдем с тобой в степь. Поднимемся на Сарабду. Ты увидишь, до чего хорош наш Ичетуй. Сколько там будет подснежников, вся Сарабда голубая от них. Я скажу всем в улусе: «Вот мой лучший друг!» Соседи примут тебя как родного. Будешь плотничать с Затагарханом, он умелый парень… Захочет — твой портрет из дерева вырежет.
— Я должен матери помогать.
— Поедем, Алеша, будем купаться, рыбу ловить, ягоды собирать.
— Ну ладно! Потом решим.
— Нет, нет, решай сейчас! Давай руку!
— До весны еще далеко.
— Ну, придумал! Весна скоро: наступят холода, потом будет сагалган, а там снег начнет таять. Вот и весна!
Доржи говорил так горячо, что Алексей согласился. Над головами качают ветвями вековые сосны, щебечут птицы. Птицам смешно: мальчики толкуют о весне, когда еще и зимы не было.
— Пойдем на церковный пустырь ишйоков дразнить, — предложил Алеша.
Мальчики побежали. Вот и церковь. Доржи посмотрел на колокольню. По утрам и в сумерки отсюда разносятся чистые голоса колоколов. Как рождается эта музыка? Может, это ветер бьется о звонкую колокольную медь? Сейчас колокола молчат.
Доржи дернул Алешу за рукав:
— Алеша, как это получается колокольный звон?
