Досье Дрездена полностью

— Вот почему нам нужно поговорить с Матерями, — настаивал я. — Они сильнее Королев. Они больше знают. Если мы будем держаться умно, если нам повезет, мы сможем получить от них информацию.

Элейн подняла руку и неуверенно дернула себя за косу.

— Послушай, Гарри. Я не… я не хочу… — она зажмурилась, словно от боли. — Пожалуйста, не проси меня делать этого.

— Тебе и не нужно, — сказал я. — Ты только помоги мне попасть к ним. Попробуй.

— Ты не понимаешь, на какие неприятности напрашиваешься, — не сдавалась она.

Я посмотрел на пустую тарелку и вздохнул.

— Нет, — очень тихо произнес я. — Понимаю. Мне даже думать об этом страшно, Элейн, и я, должно быть, безумец, если не пытаюсь вырыть себе глубокую норку и спрятаться в ней. Но я понимаю это, — я накрыл ее ладонь своей. Кожа ее была мягкая и теплая. Она вздрогнула от моего прикосновения. — Пожалуйста.

Она повернула ладонь, чуть царапнув меня ногтями. Теперь уже я вздрогнул.

— Ты просто псих, Гарри. Дурак дурацкий.

— Наверное, не все меняется со временем.

Она сдавленно усмехнулась и только потом отняла руку и встала.

— Мне были должны. Я попрошу вернуть долг. Подожди здесь.

Она вернулась через пять минут.

— Порядок. Там, на улице.

Я встал.

— Спасибо, Элейн. Так ты летишь?

Она расстегнула сумочку и бросила билеты на стол вместе с парой двадцатидолларовых купюр.

— Вряд ли, — она продолжала выкладывать из сумочки предметы: невольничий браслет из слоновой кости с вырезанным на нем орнаментом из дубовых листьев, прикрепленный к другому такому же браслету серебряной цепочкой. Медная серьга с черным камнем в форме слезы. Ножной браслет в виде птичьих крылышек. Она надела все эти причиндалы и покосилась на мою спортивную сумку.

— А ты? Все таскаешь с собой эти фаллические игрушки? Жезл, посох?

— Они помогают мне ощущать себя мужественнее.

Уголок рта ее дрогнул, и она повернулась к выходу. Я поспешил за ней и скорее рефлекторно открыл ей дверь. Впрочем, это ее, похоже, не слишком огорчило.

На улице подкатывали и отъезжали от гостиницы такси, снующие между терминалами аэропорта автобусы выгружали пассажиров и наполнялись снова. Элейн закинула ремешок сумочки на здоровое плечо и остановилась на краю тротуара.

Не прошло и полминуты, как я услышал цоканье копыт по асфальту. На пандусе показалась карета, запряженная парой лошадей. Одна из последних имела странную масть — бело-голубую как кожа утопленника; дыхание вырывалось из ее ноздрей клубами пара. Впрочем, не уступала ей по части экстравагантности и вторая: она имела масть цвета свежей травы, а в пышную гриву кто-то вплел полевые цветы. Сама карета, казалось, попала сюда из Викторианского Лондона — уйма темного дерева и медных побрякушек. На козлах никто не сидел. Лошади остановились прямо перед нами и стояли, переступая с ноги на ногу и потряхивая гривами. Дверца кареты бесшумно отворилась. Внутри никого не было.

Я подозрительно огляделся по сторонам. Никто из нормальных прохожих, похоже, просто не замечал ни кареты, ни пары запряженных в нее потусторонних лошадей. Такси, нацелившееся было на место, где остановилась карета, резко вильнуло в сторону и причалило к тротуару чуть дальше. Я напряг свои чувства и обнаружил-таки окружавшую карету пелену заклятья, замысловатого, но от этого не менее сильного, не позволявшего нормальным смертным видеть ее.

— Я так понимаю, это наш экипаж? — спросил я.

— А ты как думал? — Элейн перекинула косу через плечо и полезла в карету. — Она отвезет нас туда, но никакой защиты по прибытии нам не гарантируется. И не забывай, Гарри: я с самого начала говорила тебе, что это неудачная идея.

— Ты только не перестраховывайся, — буркнул я. — Я как-то и сам соображаю, что все не так просто.

Карета тронулась с места так плавно, что я едва не пропустил этого момента. Я пригнулся к окошку и отдернул занавеску. Мы отъехали от гостиницы и влились в транспортный поток; машины объезжали нас, не замечая. Черт, ну и заклятье! Карета ехала строго по прямой, и примерно через минуту за окном замелькали завитки тумана, очень быстро скрывшего от нас все снаружи. Шум уличного движения тоже стих, так что в мире, казалось, не осталось ничего кроме серебристо-серого тумана и ровного цоканья копыт.

Карета остановилась примерно через пять минут, и дверь отворилась. Мы стояли на жесткой траве, на вершине невысокого холма; вокруг виднелись такие же невысокие холмы. По земле стелился туман, словно по земле растеклась растрепанная грозовая туча. Кое-где из него торчали деревья с толстыми, корявыми стволами. На нижней ветке ближнего к нам дерева сидел, искоса глядя на нас блестящим черным глазом слегка облезлый ворон.

— Славная картинка, — заметила Элейн.

— Угу. Очень, как бы это сказать, Баскервильская, — карета тронулась с места, и я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в тумане. — Ладно. Куда дальше?

Словно в ответ на мои слова ворон сипло каркнул. Он встряхнулся, теряя перья, пару раз хлопнул крыльями и перескочил на другую ветку, дальше от нас.

— Гарри, — сказала Элейн.

— Ну?