Я вспомнил первые киножурналы о событиях в Испании, подготовленные Романом Карменом и его напарником Макасёевым, которые видел в Житомире. Огромные очереди стояли возле кинокасс. Съемки велись в самых опасных условиях, под пулями и бомбежками. Я еще тогда с уважением подумал: операторы — те же солдаты…
Он заторопился по лестнице, как-то неловко, боком — это от стесняющих ремней, тяжести аппарата и сумки с пленкой. Оглянулся, поднял руку, придерживающую сумку, взмахнул: счастливо, мол…
В ресторане Кольцов чувствовал себя своим. Наверное, тут была его постоянная «столовка».
А все же странно: бои у порога, а здесь официанты в белых кителях, да и посетителей не поубавилось. Правда, большинство с тяжелыми пистолетами на поясе.
— Ну, ребята, за ваши успехи! — поднял рюмку Кольцов. — Вы такие у нас молодцы!
К нам он всегда относился с какой-то особенной, мужской нежностью.
Кивая головой, слушал о встрече в кинотеатре, мадридских впечатлениях, последних боях.
Мирошниченко уставился куда-то в угол. Симпатичная сеньорита, чувствуя на себе взгляд, кокетничала и тоже изредка постреливала на него глазами.
Мы повеселели.
— Коля, не разбей сердце.
— Представляешь, привезем Рычагову одни осколки.
— Заставит склеивать. Столько работы!..
Между столиками, пропуская впереди себя спутницу, пробирался к месту, откуда его звали жестами, решительного вида человек в полувоенной одежде, глаза его близоруко щурились (а может, просто была такая привычка присматриваться), большие черные усы загибались книзу.
— Смотри ты, — отреагировал Матюнин. — Не земляк ли? Усы вроде по-нашему…
Но и человек этот заметил нас. Вернее, Кольцова.
— Хэлло, Мигель!
Кольцов взмахом руки тоже поприветствовал его и приглашающе указал рукой на наш стол.
Мы «передислоцировались», освободив места рядом с Кольцовым. Мужчина благодарственно хлопнул ближайшего к нему Матюнина по плечам, а девушка улыбнулась той улыбкой, которая предназначается сразу всем.
Они перебросились несколькими словами, причем иногда включалась девушка, судя по всему, помогая в переводе. Мужчина внимательно выслушал длинную фразу Кольцова и быстрым взглядом, с любопытством, оглядел нас.
— Я сказал, что вы советские летчики, — пояснил Кольцов. А это американский писатель Эрнест Хемингуэй, популярный у себя на родине, ну и здесь, конечно.
Хемингуэй, что называется, с места в карьер переключился на нас. Достал сигареты, предложил всем, отвинтил колпачок зажигалки — он повис на цепочке — и высек пламя.
— Он хочет кое о чем вас спросить.
— Не лучше ли, Михаил Ефимович, сначала за знакомство, как водится…
— Конечно, — засмеялся Кольцов. — Мы-то уже не только баснями покормились.
Перевел нам веселую реакцию Хемингуэя:
— Плохо, что коньяк… За встречу с русскими лучше бы знаменитой русской водки.
— Такого мнения и американские летчики-добровольцы, — вставил Матюнин.
— Как, — удивился Хемингуэй, — с вами летают американцы? Ну и ничего?
— Летают отлично, — подтвердил Мирошниченко.
— Этого мало. А дерутся как? — настаивал Хемингуэй.
— Есть среди них один, Артур, рыжий такой и здоровый. Был сбит и выбросился с парашютом. Никак не мог успокоиться, что его сбили, рассказывал Николай, — с разрешения командира раздобыл машину, примчался на аэродром и сразу кинулся к свободному истребителю — хотел успеть в бой, чтобы отыскать обидчика и расквитаться.
Гость громко рассмеялся.
— Ну что, разве не русский характер?
Вопросов у него было много. Что нас привело в Испанию? Много ли в Советском Союзе было желающих? Что чувствовали в первом бою? Как считаем, в чем сила и в чем слабость фашистской авиационной техники и тактики?.. Слушал внимательно, цепко глядя собеседнику в глаза. Прикурив и сделав пару глубоких затяжек, забывал о сигарете, она истлевала в его руке. Тут же закуривал следующую.
Потом они долго говорили с Кольцовым.
— Миша, а ты изредка и нам переводи, — Матюнин особенно отличался любознательностью.
Сняв очки, протирая их жесткой салфеткой, Кольцов слушал, склонив голову, скороговоркой успевая вводить в курс разговора и нас.
— Речь идет о судьбе культуры в разных социальных условиях.
Американец потерял свою простецкую веселость, говорил теперь сурово, все так же щуря глаза то ли от дыма сигареты, то ли по привычке.
— Как ни странно, но буржуазия, этот образованный класс, меньше всего умеет ценить искусство.
— Взять Пабло Пикассо, — согласился Кольцов. — Сорок лет пресыщенные эстеты Мадрида насмехались над его творчеством. Такой огромный мастер, который мог бы стать гордостью страны, он жил вдали от родины. И только рабочие, коммунисты его признали. Министр просвещения коммунист Эрнандес назначил его директором музея Прадо…
— А что несет с собой фашизм, какую культуру? Когда фашизм уйдет в прошлое, после него ничего не останется. Ничего! Никакой истории искусства — только история убийств.
Все два часа он провел с нами. Несколько раз за ним приходили, но он лишь отмахивался и вновь чиркал зажигалкой…
Снова дождь.
